Дождавшись, когда отец Эриха уйдет со двора, я вошла в подъезд, поднялась на свой этаж и позвонила в дверь. Не открыли. Наверное, мама думала, что вернулся отец Эриха, и не хотела с ним разговаривать. Плохо слушающимися руками я разобралась в бессчетных связках ключей, забранных из нашей с Эрихом квартиры, нашла свои, отворила дверь. Голоса у меня не было, его сожрал дым, которого я наглоталась, поэтому я молча вошла и сразу отправилась на кухню. Мама оказалась у окна, но она не махала мне из него, а покачивалась на веревке, прикрепленной к шторному карнизу. От ее босых ног до пола оставалось всего сантиметров пять, так что, наверное, она просто присела на подоконник, надела петлю и соскользнула.
Я подошла вплотную и заглянула ей в лицо – оно было опухшим, глаза закрыты, на щеках едва подсохшие дорожки слез, подкрашенные тушью. Я как во сне вышла из квартиры, заперла дверь с той же тщательностью, что и у Эриха, и пошла куда глаза глядят. Я смотрела вперед, но ничего не видела. На душе у меня почему-то было радостно, наверное от шока. Я весело думала – ну, мама! А ведь мне такой вариант даже в голову не пришел. Убить отчима и Эриха – пришел, а себя – нет. Вот какие мы разные, но повторись все сначала, я бы поступила так же. Только бы еще удержала отца Эриха, чтоб неповадно было расхаживать по чужим матерям и рассказывать, как и что произошло с ее единственной дочерью.
Я долго брела по незнакомым улицам, постепенно стирая свою память. Где я – такой я задавала себе вопрос и не могла найти на него ответа. Попыталась вспомнить, откуда я родом, ведь именно там наверняка и нахожусь. Но у меня ничего не получилось. С вопросом «кто я» – та же история. Знала, что Валентина, но фамилии вспомнить не получалось. За все время ко мне, к счастью, не подошел ни один человек и не заговорил со мной; хвала Богу, что люди так безразличны – я не смогла бы ответить им чего-нибудь дельного. Что тут скажешь! Моя история слишком похожа на страшный сон, на какой-то кошмар, которому не место в реальности.
Наступил день, снова спустилась ночь, снова день, ночь… Я села прямо на асфальт у какого-то дома.
Город окутал туман. Было тихо. У меня все онемело от холода, и мне это понравилось – так не чувствовалась боль от ран.
И именно о ранах я думала, когда послышался звук шагов одинокого ночного пешехода. Ко мне подошла девушка, и из-за тумана, а может, это уже голод и жажда вызывали галлюцинации… – но в первый момент, когда я ее увидела, явственно разглядела потоки крови, избороздившие ее лицо.
Она подняла руку к небу, и на ее пальцы откуда-то спорхнула маленькая птичка. Пощебетала немного и улетела. Девушка обернулась, заметила меня и подошла ближе. Она присела передо мной, и оказалось, что никакой крови у нее нет. Обычное, нигде не поврежденное чистое лицо, красивое, с мягким взглядом серо-зеленых глаз, пушистыми ресницами и спокойной улыбкой.
– Как тебя зовут? – спросило это удивительное создание, настоящий Птицелов, способный общаться с птицами.
– Вале… – Я хотела назвать свое полное имя, как обычно делала, но не хватило сил и получилось нечто вроде «Валя».
Тогда-то Птицелов и отобрала мое имя, сказав:
– Ах, ты – Валькирия. Сокращенно, конечно, Валя, но я лучше буду звать тебя Валькирией, так красивее. Чего ты так на меня смотришь? Если это из-за крови, то не обращай внимания. От такой кровопотери не умирают. К сожалению.
Я продолжала изумленно смотреть на нее. Лицо у нее было определенно чистое, но до этого мне действительно пригрезилась кровь. Только вот как она могла узнать об этом? Не могут же птицы рассказывать ей мои мысли – по той простой причине, что им неоткуда узнать о них.
Зато они могут рассказать о многом другом. Например, что за спиной у Птицелова, у самой стены дома, сидит несчастная девушка, голодная и холодная, прошедшая бог знает сколько километров без минуты отдыха.
Об этом мне поведала сама Птицелов, и я поняла, что кто-то из нас сошел с ума – то ли я, и мне все это грезится, то ли она. Но она предложила мне пойти с ней, и я согласилась.
Девушка помогла мне подняться и отвела меня к себе домой. Это оказалась просторная двухкомнатная квартира, все стены которой были – смешно! – желтого цвета, с кое-где облупившейся краской и отставшими обоями. Мебели в ней был необходимый минимум, но нужды не ощущалось.
– Можешь оставаться здесь, сколько захочешь, – разрешила Птицелов.
За окном заголосила не в меру громкая ночная птица. Птицелов подошла к окну, распахнула его и сердито свистнула. Птица смолкла, а Птицелов посетовала, что молодежь совсем разошлась и что она уже не раз просила этих пичуг не кричать у людей под окнами, но все без толку.
Тогда я отчетливо поняла две вещи. Первое – у этой девушки не все дома. Второе – я люблю ее. Понимание этого произошло так быстро и неожиданно, что было сравнимо только с выстрелом в голову или, вернее, в душу. Люблю, и мне ничего не надо, только чтобы у нее все было хорошо.
– Я действительно могу остаться здесь? – спросила я едва слышно.
Она серьезно проговорила:
