На пороге стояла женщина средних лет, с красиво уложенными в сложную прическу темными волосами и безукоризненным макияжем. Казалось, она только что вышла из салона красоты, где попросила накрасить ее поярче, чтобы, не дай бог, какой-нибудь мужчина не пропустил ее и обязательно обратил внимание. Ее окружало плотное облако дорогих духов, и вся она была подтянутая, в стильном пальто и цветастом шарфе, словно сошла с обложки журнала. Не того, конечно, которым Риту ударили по лицу, а какого-нибудь респектабельного, про бизнес или что-нибудь подобное.
– Ты кто? – спросила женщина удивленно и строго.
Простой вопрос поставил меня в тупик. Раньше я бы ответила, что Валентина, но ведь Птицелов отобрала мое имя, и теперь я вроде как Валькирия.
– Мне тут разрешили пожить, – ушла я от ответа. – А Птицелов на прогулке.
Женщина уверенным шагом вошла в квартиру, небрежно бросила свои красивые и дорогие шарф и пальто на вешалку и, не снимая лакированных сапожек на высоких каблуках, прошла на кухню. Огляделась, поставила сумочку на подоконник, включила электрочайник и села на стул. Она не отводила от меня глаз, смотрела, прищурившись, словно сомневалась во мне. Я тоже ее изучала, настороженно, как, наверное, перепуганный до смерти зверек, впервые увидевший человека.
Не знаю, вынесла ли что-нибудь гостья из этого обоюдного осмотра, а вот я поняла: ну конечно же, мама Птицелова! Есть какое-то сходство между ними. За всеми своими бедами я как-то и позабыла, что не у всех на свете мамы умерли, а только у меня.
– Давайте я сделаю вам кофе, – предложила я.
Мама Птицелова кивнула.
Забыв о вскипевшем чайнике, я поставила на плиту турку, высыпала в нее размолотые зерна, добавила к кофе сахар, имбирь, корицу и капельку меда, перемешала все, нагрела снова и залила все холодной водой, после чего с преувеличенным вниманием стала следить за поведением готовящегося напитка, чтобы не упустить нужный момент. Мне благополучно удалось прогреть кофе целых три раза, после чего я, наконец, налила его в заранее прогретую чашку. Птицелов пришла бы в восторг от такого угощения, но ее мама, как и полагается родителю, лишь наградила меня одобрительным кивком. Ее взгляд стал чуть мягче. Она знала, что ее дочери понравится этот кофе, – можно сказать, я прошла проверку.
– Давно ты здесь? – спросила она.
– Не очень, – ответила я.
– Как тебя зовут?
На этот раз мне удалось найти оптимальный ответ. Я сказала «Валя», и это, кажется, что-то значило для нее. Во всяком случае, она больше не задавала мне вопросов, просто молча пила свой кофе.
Вскоре вернулась Птицелов, и я тут же оставила их одних. Но все равно до меня доносились их голоса. Мама что-то доказывала, Птицелов возражала или отказывалась от чего-то. Я никогда не слышала, чтобы она так говорила: звонким голосом, она будто произносила речь с трибуны, и речь эта полнилась странными, пафосными словами. Наверное, Птицелов набралась их из своих книг.
Перед уходом мама Птицелова попрощалась со мной. Потом она приходила еще – правда, редко, чаще звонила. В основном трубку брала я, и приходилось отчитываться о состоянии Птицелова. Проходили эти разговоры примерно следующим образом:
–
– Нет. Гуляет.
–
– Абсолютно!
–
Этот вопрос всегда приводил меня в замешательство. Что она считала странным? Да все в ее дочери было странным! Она спала по трое суток, говорила какие-то одной ей понятные вещи, рассказывала о встречах, которых не было, истекала невидимой кровью и как венец всему – беседовала с птицами!
И я отвечала:
– Нет, все нормально.
– Может, нужна какая-то помощь?
– Нет, спасибо, у нас все хорошо.
– Ну ладно. Скажи
Мама Птицелова никогда не произносила имя дочери и никак ее не называла, кроме как «она».
Мне хотелось, чтобы этот дивный бред продолжался вечно, но однажды все изменилось.
Началом конца стала встреча Птицелова с неким Чтецом. Я сама надоумила ее пойти на банкет по случаю завершения какой-то филологической конференции, куда ее пригласили, как она объяснила, «из-за прошлых заслуг» – что это за заслуги, она не сказала, но по набору ее книг вполне можно было представить, что она занималась какими-нибудь исследованиями, или писала статьи, или еще что-то в таком роде. После этого мероприятия она здорово изменилась. Сперва я порадовалась за нее, но потом мне стало страшно. Во-первых, Чтец полностью завладел ее разумом и чувствами – это сулило новые раны. Во-вторых, очень скоро после их знакомства начали происходить тревожные вещи.
Одним хмурым утром я проснулась раньше, чем обычно. Птицелова не было дома, и ее отсутствие на кухне, напитанной серым светом, ощущалось остро, как никогда. Я сделала себе пару тостов, выпила кофе. Лучше не стало. Птицы раздражающе стучали своими коготками об оконный карниз. Без Птицелова от них не было никакого толка.
