Потом мы еще немного поговорили о сорванном уроке литературы. Медсестра-Птицелов спросила, кем я хочу быть, и я признался, что пока не решил, но обязательно кем-нибудь стоящим, может, даже профессиональным футболистом, потому что благодаря мне наша школьная команда неизменно выходила вперед и, пожалуй, у меня были кое-какие шансы. Но если нет, то я бы пошел куда-нибудь, где царствуют формулы, стал бы математиком или физиком. Медсестра-Птицелов улыбнулась и сказала, что в таком случае неудивительно, что истерика случилась со мной на уроке литературы.
На той же неделе учительница по литературе действительно пришла ко мне домой и, разумеется, вместо книжек на полках увидела кучи ключей и моих гостеприимных родителей, готовых рассказывать каждому встречному о своей дочурке, которая загулялась, но скоро непременно вернется, а пока ее можно навестить на кладбище. Судя по всему, учительница никому ничего не рассказала, во всяком случае социальные службы к нам не нагрянули, но с тех пор то и дело бросала на меня долгие, пристальные взгляды и, если я не отвечал урок, предпочитала не вступать со мной в беседу.
Но мне после того случая стало стыдно и я начал уделять литературе больше внимания. Со временем я нашел, что чтение может отвлекать от происходящего вокруг. И все же днем я предпочитал играть в футбол. Книги помогали мне ночью, когда за дверьми комнаты слышались шаги отца и матери, звон ключей, которые они перебирали без всякой цели, и их голоса, беседующие о том, что Лилия вернется вот уже совсем скоро.
Примерно через год, когда я учился в девятом классе, все рухнуло.
Началось с пустяка: я в очередной раз попросил у родителей денег на продукты, и тут выяснилось, что денег больше нет. Моя мать не работала после рождения Лилии, отец бросил должность руководителя в крупной фирме после ее исчезновения. С тех пор мы жили на сбережения и кое-какие отчисления от старой отцовской фирмы, в которой у него была небольшая доля, но пару лет назад предприятие обанкротилось. У нас не осталось ничего и не было никакого дохода, только родителей это, черт возьми, совершенно не волновало. Они даже не позаботились о том, чтобы поискать если не работу, то помощи, или предупредить меня. Я узнал об этом только потому, что однажды денег не оказалось, и когда я гневно спросил, что мы будем есть, мать и отец недоуменно переглянулись и пожали плечами, после чего снова углубились в свои пустые разговоры.
Я сначала не верил, что все серьезно, но после двух дней голода понял – дело плохо. Я продал свой компьютер, потом – мамины украшения и отцовские часы. Все это они по моему требованию отдали с таким равнодушием, словно речь шла о вчерашнем хлебе. Появилось немного денег, но их не могло хватить надолго, а ведь надо было еще платить за квартиру. Родители по-прежнему не выказывали никаких признаков ни беспокойства, ни удивления. Была еда – они ели, не было – сидели и разговаривали. Ждать от них помощи не приходилось, и мне оставалось только найти какую-нибудь работу. Однако положение было сложное: брось я школу, и тогда нашей семьей заинтересуются точно, а мне, несмотря ни на что, совсем не хотелось, чтобы моих родителей отправили в психбольницу, а меня – в приют, ведь я был несовершеннолетним.
От этой дилеммы у меня разболелась голова. Я два часа кряду ходил по квартире, стараясь что-нибудь придумать, но тщетно. Ничего, что можно было бы обратить в деньги, у нас не осталось. Техника, в основном кухонная, давно превратилась в ничего не стоящую рухлядь, равно как и мебель.
Подумав об этом, я решил зайти в комнату Лилии и посмотреть, нет ли там чего-нибудь, что можно выставить на продажу. Я давным-давно не заходил в комнату сестры и в упор не помнил, что там за мебель и есть ли что-нибудь из техники. Насколько я знал, родители все оставили нетронутым. Они заходили туда регулярно, но только для того, чтобы положить очередной добытый ключ, которому, по их мнению, Лилия невесть как обрадуется, когда вернется домой из своей затянувшейся прогулки.
Я убедился, что родители заняты своим вечным разговором на кухне, и переступил порог комнаты Лилии. Прикрыв за собой дверь, я щелкнул выключателем и онемел от удивления и ужаса. Да, я знал, что родители регулярно наведываются сюда, но даже примерно не представлял масштаба трагедии.
Когда Лилия была жива, это я помнил, в ее комнате было полно ключей. Ими были забиты все ящики и коробки, на подоконнике тянулся ряд стеклянных банок, обклеенных цветной бумагой, и все они тоже были полны ключей. Но то ли мои воспоминания поблекли, то ли родители действительно многого добились, но теперь комната Лилии выглядела невообразимо.
