– Где, когда, при каких обстоятельствах изначально познакомились с Васильевым Никитой Александровичем, заместителем Начальника ОГПУ НКВД Туркменской области и города Полторацка в 24-м году? Помните? Был такой Начальником отдела контрразведки!
Про Васильева рассказал, что знал. Не скрыл, что обязан ему жизнью приключением в Кизил-Арвате ещё в стародавние времена Российской Империи, когда Васильев служил в чине прапорщика в железнодорожном батальоне, а я сам только-только вернулся из Владивостока пехотным поручиком.
Вопросы:
– На каком основании делали расчёт объёма золотых монет, экспроприированных из ташкентского банка прапорщиком Осиповым?
– Имеете ли собственный опыт транспортировки золота?
Здесь отпёрся от признательных показаний по полной. Первый раз слышу, ничего пояснить не могу. Гнусный навет и на Васильева, и на меня самого!
Расписался в протоколе. Вернулся в камеру.
Вот, когда призадумался. Однако, не эта ниточка круто развернула моё следственное дело.
*****
5 сентября 1936-го года.
Два дня меня не беспокоили.
С подъёма надзиратель объявил в форточку:
– Восемнадцать двадцать четыре!
Номер моего «Дела», мой личный номер. Я встал посреди камеры, сложил за спиной руки. Ответил:
– Я.
– С вещами на выход. Три минуты на сборы!
В Ашхабад меня везли скорым поездом в отдельном купе в сопровождении четырёх конвоиров, строго предупредив насчет моих «гипнотических фокусов», запретив вести какие бы то ни было разговоры с чекистами.
*****
9 сентября 1936-го года.
В Ашхабаде по водворению в тюрьму был помещён в камеру, где довелось встретиться со старым своим знакомым – бывшим начальником тюрьмы, которому в двадцать четвёртом успел за неделю перевести на русский английский роман Киплинга. С бывшим Заведующим Домом предварительного заключения Никифором Ивановичем Харитоновым.
Не разговаривали. Своими бедами не делились. Не та обстановка, не то время.
*****
16 сентября 1936-го года.
В Ашхабаде допрашивать меня не торопились.
Прошла неделя. Я тоже на допрос не спешил. Вопросами и просьбами надзирателей не обременял. Кормят, в душ водят, и то хорошо. С сокамерником играли в шашки. Молчали. Оба хорошо знали цену высказанному слову.
На восьмой день я остался один.
Харитонова вызвали ближе к ночи «с вещами».
Мы простились без слов, без рукопожатий. Одними глазами.
Господи помилуй раба твоего!
Воистину, пути, которыми ведёт нас Господь во имя очищения душ наших, неисповедимы.
*****
В двадцать три часа местного ашхабадского времени дежурный по этажу надзиратель, открыв в двери форточку, оповестил: «Отбой».
Моя форточка открылась седьмым хлопком. Всего хлопков будет тридцать.
Потом надзиратель не подойдет к глазку минут двадцать: будет на посту пить чай. Чаи гонять на посту запрещено. У других надзирателей другие привычки, но и они хорошо известны. Пригодится это знание или нет, значения не имеет. При дефиците общения с внешним миром и эта информация, как свежая газета в джентльменском клубе.
Ночи в тюрьме, как правило, тихие. Скандалы редки. Буянов успокаивают быстро.
Но сегодня просто так не уснуть. Слышу, во внутренний тюремный двор вошёл трактор. Мотор не заглушил. Через минуту раздался чей-то крик в оконце третьего этажа, что надо мной:
– Начальник! Прикажи выключить тарахтелку, спать не даёт!
Трактор не умолкал. Напротив, на холостом ходу прибавил обороты.
Одновременно начали кричать из разных камер:
– Трактор-бек, твою в трактора мать! Заглуши, падла, керогаз, дышать нечем!
Трактор продолжал работать.
И тогда тюрьма взорвалась грохотом сотен жестяных кружек и мисок об окованные железом камерные двери и решётки окон.
Топот сапог надзирателей по коридорам. Грозные команды:
– Прекратить! Отбой! Все на карцерный режим будут переведены!
Вдруг, кто-то в тюремном дворе запел песню. С десяток мужских голосов подхватили её. Старую юнкерскую строевую. Мне она была знакома ещё по учебной асхабадской роте перед отправкой в Маньчжурию в 1905-м. Явно, пели не урки. Офицеры. Старые офицеры. Вроде меня. Те, немногие, кто ухитрился выжить:
– Здравствуйте, дачницы! Здравствуйте, красавицы!
Мы идем с учения – Ахтырские стрелки.
Мы ребята сильные, гимнастерки пыльные,
Но винтовки чищены и точены штыки!
И тут неожиданно заключённые перестали греметь мисками о решётки. Припев подхватили и урки, и фраера, и «попутчики», виновные и невиновные, подследственные и уже осужденные:
– Мы ребята сильные, гимнастерки пыльные,
Но винтовки чищены и точены штыки!
Офицеры в тюремном дворе продолжили песню:
– Знамя развевается, ротный улыбается.
Хорошо начальнику на лихом коне.
Юнкера не бритые, юные, не битые –
Снятся гимназисточкам в сладком-сладком сне!
Снова вся тюрьма за исключением надзирателей подхватила припев:
– Юнкера не бритые, юные, не битые –
Снятся гимназисточкам …
Тракторное тарахтенье не могло заглушить этот мощный мужской хор. Конец припева заглушил оружейный залп. Не менее шести-семи винтовок Мосина.
Предсмертные крики расстреливаемых, стоны раненых.
