Раздосадованный, Юстэс отправился дальше. Получив ещё несколько отказов, он совсем выдохся, и присел на ступеньках какого-то заведения. Из его раскрытых дверей нестерпимо пахло съестным: «Харчевня…» Жадно втягивая ноздрями соблазнительные ароматы, он шарил глазами по толпе, пытаясь угадать того, кто согласился бы купить плащ, и тут случайно его интерес привлек один малый. Это был человек невысокого роста, — он сошёл бы за ребенка, если бы не рыжая борода, забавно курчавившаяся на почти детском личике, да огромный живот, выпиравший из-под куцего кафтана. Гилленхарт решил, что перед ним обыкновенный карлик, каких он видел не раз на базарных площадях во время представлений бродячих актеров у себя на родине. На прилавке у малорослика были разложены красивые поделки из горного камня; только людей, подходивших к нему, и рассматривавших изящные безделушки, интересовало совсем другое: о чём-то быстро перешепнувшись с хозяином, они торопливо совали ему в руку монеты и, получив взамен маленький, туго завязанный мешочек, быстро уходили, озираясь по сторонам. «Эге! — подумал юноша, — что-то здесь нечисто!..»
Но тут бородатый малыш заметил, что за ним наблюдают. Нескольких секунд ему хватило, чтобы понять состояние дел соглядатая, и, перехватив его взгляд, он неожиданно подмигнул:
— Что, человечец, не хочешь ли заработать? Ты издалека?
— Да, — не очень охотно вступил в разговор Юстэс. — Поиздержался в дороге.
— Вижу-вижу!.. — сочувственно закивал головой продавец. — Ну, так я бы тебе помог, ежели ты на меня поработаешь.
— Что за работа? — помедлив для приличия, спросил Гилленхарт. Запахи, доносившиеся из харчевни, сводили его с ума.
Рыжебородый окинул юношу с головы до ног оценивающим взглядом:
— Да нечего делать! Перекусим, как следует, а потом проводишь меня до одного места, куда я укажу. Мне, понимаешь, нужна охрана, а ты — парень крепкий. И глаза у тебя — честные! — добавил он проникновенно. С ходу учуял, чем взять.
Последние слова немало польстили самолюбию Гилленхарта, рассеяв сомнения относительно выгодности предложения.
— Я согласен, — сказал Юстэс.
Глазки низкорослого заблестели.
— Тогда пошли! Путь неблизкий, надо ещё и поесть, и передохнуть, я-то с утра на ногах!
Быстренько собрав свои вещички, и не переставая тараторить, он дружески поманил Гилленхарта за собой:
— Идём, дружище!
— Зачем далеко ходить? — удивился Юстэс. — Тут бы и поели!
Но низкорослый замахал руками:
— Не больно-то я уважаю местную кухню! Из чего только готовит их повар своё жаркое?
Протолкавшись через базарные ряды, — казалось, им не будет конца, — они добрались до невысокого приземистого строения. Из открытых окон доносилось звяканье посуды, нестройные голоса, смех, а запахи, витавшие в воздухе, показались вконец оголодавшему рыцарю более сладкими, нежели все ароматы райских кущ!
— Вот и добрались! Вот и славно!.. — бормотал маленький купец. — Вот тут-то мы и отдохнём… Идём же, дружище, идём!
Но Юстэс встал как вкопанный.
Недалеко от входа на большом камне сидел юноша, примерно одного с ним возраста. В руках у него был небольшой инструмент — что-то вроде бубна. Отбивая ритм, он пел…
О,
Голос певца то взлетал ввысь, то падал до низкой хрипящей ноты. Дрожащие горловые переливы, нарастая до звучания нечеловеческой силы, заставляли ощутить сладкую тоску — напев совсем не вязался с солнечным светом дня. Но печаль та была светла, как летний дождь: прошелестят капли — и будет радуга.
— О чём он поет? — тихо спросил Юстэс у одного из тех, кто так же замер подле певца, очарованный колдовством его голоса.
— О том, что никогда уже не повторится, и лучше чего никогда ничего не будет… — отвечал тот, не оборачиваясь, и глядя куда-то вдаль, словно там, подчиняясь магическому пульсу мелодии, роились какие-то видения.
Внезапно витиеватый рисунок песни нарушил противный короткий вой: поодаль стояла кучка волчьеголовых, — они тоже заслушались, и один из них, задрав острую морду к небу, вдруг заголосил, желая то ли поддержать певца, то ли посмеяться над ним. Его приятели — толпа из шести-семи широкоплечих громил, — тут же покатились со смеху, громко и визгливо.
— А ну-ка, давай еще, Ярым! — завопил кто-то из них. — Покажи ему, как надо!
Певец оборвал песню на полуслове и встал, устремив на насмешников ненавидящий взгляд. Ворон, сидевший у него на плече, слетел вниз и стал торопливо клевать мелкие монетки, щедро разбросанные слушателями по мостовой у камня. Вольфорраны продолжали изгаляться: теперь они выли уже хором, кто во что горазд, прерывая свое «пение» взрывами хохота и непристойными колкостями.
— Что ты примолк, соловушка? — крикнул один из них, видя, что певец убирает в дорожную суму свой инструмент. — Или мы тебе не ровня?
