Хроники времен Екатерины II. 1729-1796 гг полностью

поразительной быстротой, однако воспринимались они по-разному — в зависимости от

чувств и убеждений тех, кому они становились известны. При дворе преобладало живое

раздражение и всеобщее недовольство; в городе эффект был совершенно обратным.

Хотя Бастилия ни в коей мере не могла угрожать никому из обитателей Петербурга,

трудно выразить энтузиазм, который вызвала весть о падении государственной

тюрьмы, этот первый триумф бурной свободы, среди мелких торговцев, купцов,

ремесленников и даже некоторых молодых людей высших классов.

Французы, русские, датчане, немцы, англичане, голландцы — все обнимались и

поздравляли друг друга на улицах, как будто это они сами освободились от тяжких

цепей, довлевших над ними.

Это безумие, которое мне и сейчас, когда я пишу о нем, трудно представить,

длилось всего несколько мгновений. Страх вскоре остановил этот первый порыв.

Петербург, конечно же, не был местом, где можно было, не подвергая себя опасности,

предаваться подобным чувствам175».

Менее чем через три месяца, в октябре 1789 года, Сегюр навсегда покинет Петербург.

Екатерина предложит ему вернуться, перевезя семью в Россию, но ко времени приезда

Сегюра в Париж, хозяином французской столицы был уже не король, а la Grande Peur176.

Дипломатическая карьера Сегюра закончится печально. В Ватикане, куда он будет назначен

послом, откажутся признавать полномочия представителя врагов католической церкви.

Миссия в Берлине с целью удержать Пруссию от вступления в антифранцузскую коалицию

завершится еще более унизительным провалом. Сегюр, по одной из версий, попытается

покончить с собой, но, к счастью, останется жив. В той долгой жизни, которую ему еще

предстояло прожить, он будет журналистом, историком, писателем — членом Французской

академии, спасет отца, бывшего при Людовике XVI военным министром, от гильотины,

эмигрантом, директором церемоний при Наполеоне и, наконец, пэром Франции.

Екатерина попрощается с Сегюром без прежней теплоты. Она никогда не забудет

ему ни письма, отправленного Лафайету в середине августа (перехвачено и расшифровано

в ее «черном кабинете»), ни пожеланий счастливого царствования Павлу Петровичу,

переданных им от имени короля Франции на прощальной аудиенции у великого князя.

В июле 1791 года Екатерина напишет Гримму: «Есть человек, которому я не могу

простить его выходок: это Сегюр. Позор! Он лжив, как Иуда... С одними он сходил за

175 «M'emoires ou souvenirs et anecdotes par M. le comte de S'egur, Paris, 1826, v.3, p.507-508

176 «Большой страх» – под таким названием в истории французской революции остался период крушения

феодальных привилегий после взятия Бастилии.

демократа, с другими — за аристократа, а кончил тем, что одним из первых явился в

Ратушу принести эту пресловутую присягу... Когда он прибыл к нам, это был граф де

Сегюр, он олицетворял идеи двора Людовика XVI. Сейчас же Луи Сегюр поражен

национальным безумием».

Но вот парадокс: через двадцать лет, на склоне своих дней, Сегюр, вспоминая слова

императрицы, сказанные ему в день Чесменской годовщины, воскликнет: «Не должно ли

снисходительно смотреть на некоторые недостатки этой женщины, которую де Линь

называл Catherine le Grand177, когда она выказывала столько гордости, доброты,

великодушия?»

6

А впрочем, стоит ли удивляться?

Кто из современников не склонялся перед гением этой поразительной женщины,

охотно закрывая глаза на ее не менее поразительные слабости? К тому же порой — и не

так уж редко, эти слабости можно было употребить к несомненной общественной пользе.

Да вот, кстати, пример.

В те июньские дни в приемных многих влиятельных особ Петербурга можно было

видеть нескладную мосластую фигуру Гаврилы Романовича Державина, служившего

тогда тамбовским вице-губернатором. В столице он ожидал, пока Сенат разрешит его

тяжбу с генерал-губернатором Гудовичем.

В водоворот служебных неприятностей, длившихся уже около года, Гаврила

Романович был ввергнут своим характером — строптивым и прямолинейным. В наивном