немцем.
Ученик и воспитанник иезуитов, Дидро яростно выступал против католической
церкви. Он был убежден в том, что человеческая природа совершенна, мир Божий
прекрасен и зло лежит вне его. Оно есть следствие дурного образования и дурных
учреждений. Во времена, когда француз, не проявивший должного почтения к
религиозной процессии, рисковал быть ошельмованным и даже казненным, такая позиция
была серьезным протестом против ханжества в религиозно-нравственных вопросах
феодального абсолютизма, формализма в искусстве и обскурантизма в мышлении.
В апреле 1771 года Дидро писал своей русской знакомой, княгине Екатерине
Дашковой:
«Каждый век имеет свое особое направление, которое его характеризует.
Направление нашего века заключается, по-видимому, в свободе. Первая атака против
суеверия была очень сильна, сильна не в меру. Однако раз люди осмелились атаковать
предрассудки теологические, самые устойчивые и наиболее уважаемые, им невозможно
уже остановиться. От них они рано или поздно обратят свои взоры и на предрассудки
земные».
Дидро, возможно, самый глубокий мыслитель века Просвещения, был одним из
тех, кто произвел революцию в умах.
Гримм был личностью совершенно другого масштаба. Талант его заключался в:
необыкновенном умении понимать характеры людей и мотивы их поведения, проникать
умственным взором в суть сложных взаимосцеплений политических конъюнктур своего
века. Кроме того, Гримм был литературным критиком, с живым и быстрым умом и
чрезвычайно тонким вкусом.
В каком-то смысле Гримм был более цельной натурой, чем Дидро. Космические
масштабы мышления француза, его гигантская эрудиция имели свои недостатки. Эстетика
Дидро противоречива — он одинаково любил сурового бытописателя Шардена и
сентиментально красивого Греза, шаловливых амуров Фальконе и классически
совершенные бюсты Гудона. Дидро творил легко, был нетерпелив и неусидчив — и в то
же время три десятилетия кропотливо трудился над изданием Энциклопедии.
Энциклопедия стала прижизненным и посмертным памятником Дидро,
увековечившим его имя. После Гримма остались «Литературная корреспонденция»,
многочисленные статьи да пара модных в свое время памфлетов. Самый известный из них
— «Маленький пророк из Богемишброде», в котором Гримм, выступив арбитром между
приверженцами старинной музыки и новой (ее вождем и символом был Глюк, вывезенный
из Вены Марией-Антуанеттой), решительно встал на сторону последней.
И еще одно. Дидро был добр по натуре. Он, если так можно выразиться, был
энтузиастом добра.
«На меня, — говорил он, — производят более сильные впечатления прелести
добродетелей, нежели безобразия порока. Я тихонько отворачиваюсь от плохого человека
и бросаюсь в объятия хорошего. Если в каком-нибудь произведении, картине, статуе есть
хоть что-нибудь хорошее, мои глаза останавливаются именно на этом. Я ничего не вижу,
кроме хорошего, и ничего другого не удерживаю в памяти».
Гримм с его талантом распознавания людских характеров не мог не ценить этого.
Ну, разумеется, и пользоваться в своих целях.
Вот и теперь он больше слушал своего словоохотливого друга, чем говорил сам.
— Однако, я, кажется, заговорил тебя, — спохватился наконец Дидро. — Как ты
нашел Петербург?
— С’est un vrai tourbillon, mon cher, un vrai tourbillon25, — произнес Гримм. Каждый
день — молебны, балы, обеды. Эти праздники меня доконают.
— А что императрица, видел ли ты ее?
— Я был представлен ей вместе с графом Людвигом и, надо признаться, принят ею
чрезвычайно милостиво.
— Какой ты ее нашел? — Дидро, не отпускавший во время беседы руку своего
друга, порывисто потянулся к нему.
— Это великая женщина, — просто ответил Гримм. — Она величественна и
проста. Скажу тебе по правде, Дени, из европейских монархов я мог бы сравнить ее только
с Фридрихом. Тот же масштаб, та же порода — и эта удивительная естественность...
Дидро, не любивший прусского короля, поморщился.
— Но вот незадача, мой друг, — продолжал между тем Гримм, — генерал Бауэр, он
служит здесь при дворе, объявил мне от имени императрицы, что Ее величеству угодно
принять меня в свою службу.
— Поздравляю, — воскликнул Дидро, — ты будешь прекрасным воспитателем
великого князя.
— Так в чем же должны состоять твои обязанности?
— Генерал не уточнил, — сказал Гримм. — Впрочем, это не имеет значения, я
решил отказаться.
— Но почему? — воскликнул Дидро.
— Думаю, что по той же причине, что и ты, мой друг, столько медлил с приездом.
Екатерина — великая государыня, но она правит странной страной. Впрочем, это еще и не
страна, так, набросок, мираж. Карикатура на Европу, написанная рукой турка.
— Однако ты зол сегодня, — проговорил Дидро.
