письме дочери, он признавался, что, собираясь в Петербург и подумать не мог, что будет
беседовать с русской императрицей один на один каждый день. Небольшая аудиенция
после месячного ожидания и возможность проститься — вот все, на что он рассчитывал.
Вышло, однако, по-другому. За пять месяцев, проведенных в Петербурге, Дидро
беседовал с Екатериной не менее шестидесяти раз. Разговор длился обычно от полутора
до двух часов, хотя Дидро, никогда не знавший точно, который час, часто опаздывал и
приходил во дворец, когда наступало время приема других лиц. Екатерина порой не знала,
как распрощаться с увлекшимся философом.
Были и другие сложности. Дидро, не признававший условностей ни в одежде, ни в
поведении, в Париже в кругу своих друзей-философов слыл большим оригиналом. В
Петербурге же, при пышном екатерининском дворе, да еще во время праздников, он
выглядел странно.
«Он никогда даже не думал о том, что во дворец нельзя являться в том же костюме,
в котором ходят в чулан; он отправлялся к императрице весь в черном», — вспоминала
дочь Дидро.
По приказу Екатерины Дидро прислали придворный костюм.
Это, однако, мало что изменило. В кабинете Екатерины философ чувствовал себя
совершенно свободно.
«Дидро берет руку императрицы, трясет ее, бьет кулаком по столу; он обходится с
ней совершенно так же, как с вами», — писал Гримм в Берлин графу Нессельроде.
К счастью, непосредственность француза забавляла Екатерину. Она лишь
улыбалась, когда он, увлекшись, обращался к ней «ma bonne dame»27 вместо положенного
«madame»28, снимал парик, чтобы доказать сходство со своим бюстом, который был сделан
27 Сударыня
28 Государыня
по памяти помощницей Фальконе Анной-Мари Колло. Небрежно повязанный галстук,
обнажавший морщинистую шею, манера целовать руки дамам по поводу и без повода
вызывали у Екатерины только усмешку. Она находила, что естественность поведения
Дидро придавала особую прелесть их беседам и видела в ней признак высокого
энтузиазма, присущего только великим людям.
«Ваш Дидро, — писала она своей парижской корреспондентке мадам Жоффрен, —
человек совсем необыкновенный: после каждой беседы у меня бедра всегда помяты и в
синяках. Уж я была вынуждена поставить между ним и мною стол, чтобы защитить себя
от его жестикуляций».
Дидро был в восторге от своей собеседницы.
«Это душа Брута, соединенная с чарами Клеопатры, — писал он Екатерине
Дашковой. — Если она как государыня велика на троне, то ее прелести как женщины
способны вскружить головы тысячам смертных. Никто лучше ее не владеет искусством
располагать в свою пользу».
Об отношении Екатерины к Дидро и тогда, и после говорили всякое. Фридрих II, к
примеру, писал Д’Аламберу:
«Говорят, что в Петербурге смотрят на Дидро как на скучного резонера,
болтающего все одно и то же. Будучи завзятым читателем, я все-таки не могу выносить
его сочинений. В них царствует такое самодовольство и высокомерие, что это стесняет
мою свободу».
Российская императрица, однако, придерживалась другого мнения.
10
В одной из первых бесед Дидро спросил Екатерину, кто были ее учителя.
— L’ennui et sollitude29, — ответила она.
В течение долгих восемнадцати лет, с тех пор как она стала супругой великого
князя Петра Федоровича и до вступления на престол 28 июня 1762 года, единственными
ее друзьями были книги. Шведский граф Гюлленборг, посетивший Петербург в 1745 году,
назвал ее философкой. Екатерине в то время было пятнадцать лет и она уже
познакомилась с произведениями Плутарха, Цицерона, Монтескье. После отъезда
Гюлленборга, кстати сказать, фигуры весьма загадочной (он неизменно появлялся возле
Екатерины в переломные моменты ее жизни), она обратилась к Вольтеру, Руссо, Дидро.
Горизонты мира раздвинулись для нее. В душе великой княгини разгорелся огонь, который
не погас до конца ее дней.
29 Скука и одиночество
«Свобода — душа всего на свете. Без тебя все мертво. Желаю, чтобы повиновались
законам, но не рабски; стремлюсь к общей цели — сделать всех счастливыми», — писала
она в те годы.
Личность великой государыни Екатерины формировалась под влиянием новейшей
философии с ее проповедью свободы и самоценности человеческой личности, и
абсолютной, переданной с генами немецкими предками уверенностью в монархическом
строе, как наилучшем гаранте общественного порядка, которую подкрепила еще
российская реальность. Проявление этой внутренней раздвоенности часто принимали за
неискренность и лицемерие. Вряд ли это было так. Екатерина — дочь века, прошедшего
под знаком сомнений. Излом эпохи оставил след и в ее душе.
-«Всюду человек свободен — и всюду он в оковах», — первые слова
«Общественного договора» Руссо пугали ее своей правотой.
Раньше и глубже многих Екатерина почувствовала разрушительную силу призывов
к всеобщему равенству. Поэтому, очевидно, из философских сочинений только книги
Руссо удостоились редкой чести быть запрещенными в России. Впрочем, в 1765 году,
когда вынужденного покинуть родину Руссо отказались принять англичане, Екатерина
через Григория Орлова пригласила будущего швейцарского отшельника поселиться в
