великий князь помогал и денежными ссудами, и прирезкой земли. Заведенные в Гатчине
стеклянный и фарфоровый заводы, суконная фабрика и различные мастерские
обеспечивали крестьянам дополнительный заработок.
Школы и больницы, устроенные в Гатчине заботами Павла, находились в
образцовом состоянии. Замечательна была веротерпимость великого князя, выстроившего
за свой счет православную, лютеранскую, католическую и финскую церкви. Содержание
священников и церковного причта он осуществлял из личных средств. Павел одобрял и
всячески поддерживал благотворительные дела, в которые с увлечением погрузилась
Мария Федоровна. Устроенные великокняжеской четой госпиталь, солдатские и сиротские
дома, школы — все это рождало и в среде простого гатчинского люда, и в окружении
Павла самые благоприятные ожидания в отношении будущего царствования.
Среди тех, прямо скажем, немногочисленных персонажей малого двора, кто
связывал с воцарением Павла надежды на перемены к лучшему не только из личных
видов, но и ради пользы государственной, выделяется самобытная фигура Федора
Васильевича Ростопчина. Этот человек, сыгравший столь яркую роль в павловском и
александровском царствованиях, заслуживает того, чтобы о нем было сказано особо.
«Русский Герострат», чьим именем после Ватерлоо была названа площадь в
Ливерпуле, — в конце жизни публично отрекся от своей роли в поджоге Москвы в 1812
году. Архитектор недолгого, но яркого альянса Павла с Наполеоном — и автор «Мыслей
вслух на Красном крыльце», отзывавшийся накануне Аустерлица устами своего героя
«старого русского» дворянина Силы Андреевича Богатырева о Бонапарте как о
«мужчинишке, в рекруты не годящемся: ни кожи, ни рожи, ни видения» — эти и многие
другие противоречивые — но всегда, хотя бы по видимости, искренние — мнения
уживались в голове Ростопчина легко и естественно.
Впрочем, начнем по порядку.
В Гатчине Федор Васильевич появился летом 1796 года, в возрасте Христа — в
марте ему исполнялось тридцать три года. Выше среднего роста, плотного сложения, он
обладал запоминающейся внешностью: выразительные голубые глаза, лоб обширный,
голова, покрытая шапкой курчавых волос, с намечающимися залысинами. Вздернутый нос
придавал ему некоторое сходство с великим князем.
«Я был рожден татарином, но в душе всегда оставался римлянином», — писал
впоследствии Ростопчин в своей шутливой автобиографии. Происхождение из крымских
татар, от Чингисхана, было предметом его особой гордости. Отец Ростопчина дослужился
в Семилетнюю войну до майорского чина и, выйдя в отставку, проживал в своем имении
Ливны Орловской губернии.
Будучи записан десяти лет от роду в Преображенский полк, Ростопчин получил
обычное по тем временам домашнее образование. «Меня обучали сразу целой куче вещей
и разным языкам. Благодаря тому, что я обладал некоторой долей бесстыдства и
шарлатанства, меня принимали порой за мудреца. Моя голова скоро превратилась в
библиотеку, ключ от которой хранился у меня», — в этих словах, написанных, правда, в
зрелом возрасте, весь Ростопчин, всегда готовый посмеяться над собой, но никогда не
позволявший это делать другим.
Окончив кадетский корпус в 1782 году, Федор Васильевич за семь лет дослужился
до скромного чина капитан-поручика преображенцев. Служба в гвардии его, однако, мало
прельщала: не располагая ни состоянием, ни влиятельными знакомствами в столичных
кругах, он не мог рассчитывать на быструю карьеру. В 1786 году последовала заграничная
поездка — Берлин, Париж, Лондон. Во французской столице Ростопчин, как Наполеон,
изучал математику и фортификацию, в Лейпцигском университете слушал лекции по
философии, в Лондоне осваивал приемы бокса. В Англии он познакомился с российским
послом Семеном Романовичем Воронцовым, который на долгие годы стал его старшим
другом и покровителем.
Вернувшись в Россию в 1786 году, Ростопчин предпочел продолжению службы в
гвардейском полку действующую армию, участвовал в шедших тогда войнах со шведами и
турками. Воевал отменно (одно время — под началом Суворова, с похвалой
отзывавшегося о его храбрости), но когда доходило до наград, его как будто начинал
преследовать какой-то злой рок. Один за другим безвременно ушли из жизни его
покровители — сначала принц Ангальт-Беренбургский, затем — принц Вюртембергский.
После знаменитого морского сражения со шведами летом 1790 года принц Нассау-Зиген
представил Ростопчина, командовавшего гренадерским батальоном, к Георгиевскому
кресту. Однако и это представление хода не получило, возможно, из-за неудачного для
России исхода сражения. Столь же печально закончилась и попытка стать с помощью
Нассау-Зигена камер-юнкером. (В обмен на камер-юнкерство Нассау, как утверждал
Ростопчин, предлагал ему жениться на его незаконнорожденной дочери. Тот, однако, не
только отказался, но и публично назвал это предложение «бесчестным».)
Ростопчин совсем было пал духом под ударами судьбы. Однако именно в этот
критический момент, как это часто случалось в его жизни, фортуна ему улыбнулась.
Безбородко, взявший его по рекомендации Воронцова на Ясский мирный конгресс, сумел
