Новая Россия строилась под дробь барабана и заунывный свист флейты. По средам
— маневры, на которых обязательно присутствовали великие князья Александр и
Константин, ставшие командирами гатчинских батальонов. В жару и стужу, зной и
зимнюю слякоть солдаты в темно-зеленых длиннополых мундирах с синими обшлагами,
отбивали шаг на плацу. Офицеры в непомерной величины шляпах, сапогах, с голенищами
выше колен и перчатках, закрывающих локти, с казарменным вдохновением задавали ритм
коротенькой тростью.
Гатчинское воинство было достойно своих командиров. Изгнанные из полков за
дурное поведение, пьянство или трусость, многие из гатчинцев из-за куска хлеба готовы
были безропотно сносить унижения, а иногда и побои. Досада на злую судьбу, зависть
безмерная к петербургским барчукам — надушенным и изнеженным гвардейским
офицерам — питала их души. Верили гатчинские капралы, что настанет их час и полетят
они в рессорных экипажах по Луговой-Миллионной, привлекая благосклонные взоры
столичных барышень.
Павел Петрович был их кумиром.
— Ракальи, — говорил он сыновьям добродушно после очередной экзекуции. —
Сто шомполов получил, а глядит молодцом. Видите, дети мои, что с людьми следует
обращаться как с собаками. Из любого Робеспьера или Марата шпицрутенами хорошего
солдата сделать можно.
Александр и Константин внимали поучениям отца не без некоторого внутреннего
дискомфорта. Изредка преодолевая трепет, который вызывало у них вечно недовольное
лицо великого князя, вступались они за обиженных. И Павел, случалось, сменял гнев на
милость. При этом суровое лицо гатчинского губернатора Алексея Андреевича Аракчеева,
верной тенью стоявшего за Павлом на вахтпарадах, смягчалось от умиления. Во взгляде
его, обращенном к молодым великим князьям, прочитывалось чувство столь глубокое, что
они невольно подтягивались, расправляя плечи и топорща длинные краги. Закипала кровь,
шевелилось в душе сокровенное — и гатчинский воздух казался им несравненно чище
петербургского.
Аракчеев был злым гением Гатчины. Высокий, сутулый и жилистый, с нечистым
лицом, оттопыренными мясистыми ушами упыря, он был нем, невероятно точен и
вездесущ. Свинцово-серые глаза его видели все, от тяжелого взгляда их каменели и
новобранцы-рекруты, и испытанные в боях гренадеры. Там, где появлялся Аракчеев,
мгновенно воцарялся мертвящий порядок. Даже Павел никогда не повышал голос в его
присутствии.
Сын бедного сельского дворянина, волею случая принятый на казенный кошт в
кадетский корпус, всем, чего добился в жизни, был обязан только самому себе.
Обладавший способностями к артиллерийскому делу и невероятной усидчивостью, после
выпуска из корпуса Аракчеев был произведен в офицеры и оставлен преподавателем
геометрии. И в корпусе, и в артиллерийском полку, куда он вскоре был переведен,
Аракчеев возбуждал всеобщую ненависть своими замашками тирана.
Прибыв в распоряжение великого князя осенью 1792 года в чине капитана,
Аракчеев за четыре года сделал карьеру. К лету 1796 года он был уже полковником,
инспектором пехоты, начальствовал и исправлял должность гатчинского губернатора и
заведовал военным департаментом. Павел нашел в нем незаменимого исполнителя,
службиста по складу своей натуры, слепо, но без раболепия преданного начальству,
жесткого и требовательного по отношению к подчиненным.
Аракчеев был рожден солдатом, служба государева являлась смыслом его
существования. Усердие к ней, однако, сухим огнем выжгло в нем все человеческое. Такие
характеры рождаются раз в столетие, когда, говоря словами принца датского, распадается
связь времен.
Фигурой шекспировского масштаба на гатчинской сцене был и Иван Павлович
Кутайсов, великокняжеский брадобрей, затем камердинер. Родом турчонок, попавший в
Россию во время войны с османами, он обладал редким талантом использовать слабости
Павла Петровича в личных видах.
Возвышение Кутайсова стало следствием — а, если вдуматься, то и одной из
причин — неурядиц, обнаружившихся в семье великого князя в конце 80-х годов. Павел
