В отделке внутренней части дворца чувствовалась заботливая рука Екатерины.
Множество старинных бюстов, барельефов, огромная библиотека, делали честь
гатчинскому помещику, как называли Орлова. В Чесменской галерее взор останавливали
большие полотна живописца Геккера, изображавшие знаменитое сражение между русским
и турецким флотами.
Обосновавшись в Гатчине, Павел принялся тотчас же перестраивать и
переделывать все на свой лад. Перед дворцом был устроен обширный плац, засыпанный
гравием. Каждое утро великий князь принимал здесь вахтпарады гатчинского гарнизона. С
внешней стороны плац ограничивал кронверк, укрепленный массивными гранитными
глыбами, и ров, через который были перекинуты два каменных мостика. Архитектор
Бренна, приглашенный для перестройки дворца, нарастил башню и удлинил галерею в
соответствии с рыцарско-романтическим вкусом нового владельца.
В Гатчине Павел провел самые тяжелые годы своей жизни. Часами сидел он в
своем овальном кабинете, погруженный в чтение Библии, в особенности Псалмов и
Пророков. Особенно трогали его истории о древних израильских царях, несправедливо
отрешенных от престола, об обиженных и коварно обманутых героях. Предаваясь
тяжелым размышлениям о прошедшем, настоящем и будущем, «русский Гамлет» с все
возраставшим нетерпением ожидал минуты воцарения, опасаясь ежедневно, чтобы власть
не ускользнула из его рук.
К середине 80-х годов дремавшее в его душе подозрение в том, что мать собирается
отрешить его от престола, превратились в уверенность. Собираясь зимой 1788 года в
финляндский поход, он составил завещательное письмо и оставил его жене, великой
княгине Марии Федоровне. Этот редкий по откровенности документ приоткрывает завесу
над тем, что творилось в душе Павла Петровича. Находясь во власти тяжелых
предчувствий, вызванных преувеличением опасностей, которые ждали его в Финляндии,
он (как в 1781 году Панину) поручил жене на случай внезапной кончины Екатерины
«собрать при себе в одно место весь собственный кабинет и бумаги государыни,
запечатать их государственной печатью, приставить надежную стражу и сказать волю
мою, чтобы наложенные печати оставались в целости до моего возвращения. Буде бы в
руках правительства или какого-нибудь частного человека остались мне неизвестные
какие бы то ни было повеления, указы или распоряжения, в свет не изданные, оным до
моего возвращения остаться не только без всякого и малейшего действия, но и в той же
непроницаемой тайне, в какой по тот час сохранялись».
Впрочем, предусмотрительность, проявленная Павлом, оказалась напрасной.
Пребывание его в действующей армии было, как известно, недолгим. В Финляндии Павел
чувствовал себя таким же лишним и ненужным человеком, как и в Петербурге. Это
окончательно надломило его. Обида несносная коверкала душу, затмевала разум.
Возвращенный из армии строгим приказом Екатерины, Павел зажил в Гатчине
анахоретом. Почитая себя несправедливо отстраненным от государственных дел, он не
стеснялся отныне открыто критиковать действия Екатерины. Слова его, нередко в
искаженном и преувеличенном виде немедленно становились известными, благодаря
стараниям находившемуся при малом дворе множеству штатных и добровольных шпионов
и наушников. При большом дворе Павел появлялся теперь чрезвычайно редко, приезжая в
Петербург только на зиму — к Екатерининому дню — 24 ноября. Когда, обычно в начале
февраля, он покидал столицу, все, начиная с камер-лакеев и кончая императрицей,
вздыхали с облегчением.
Особенно пагубными оказались 90-е годы. Французская революция перевернула
весь склад мышления и психики Павла. Не понимая ни логики, ни смысла происходившей
на его глазах грандиозной ломки мира, он принялся строить в Гатчине модель новой
России, в которой не было места либерализму, гнилой распущенности екатерининского
двора.
