не решено ничего, кроме стремления избежать войны из-за дел Республики») – Public Record Office, Russia
– 90, p.148.
Терезия винила сына и Кауница, упрекая их в том, что они «хотели действовать по-
прусски и в то же время удерживать вид честности». Екатерина никого не обвиняла, но и
не опускалась до оправданий. Для нее вопросы этики вполне естественно отступали на
второй план, когда речь шла о государственном интересе.
Необходимость и закономерность восстановления естественных этнических границ
Русского государства никогда не вызывали сомнения у людей беспристрастных. Однако
средства, с помощью которых эта цель была осуществлена, возбуждали острую и
справедливую критику. Приходится с сожалением констатировать, что после избрания
Понятовского королем, российская дипломатия допустила в Польше ряд принципиальных
просчетов. Основные усилия были направлены на консервацию анахронического
государственного устройства Речи Посполитой, в сохранении которого Петербург видел
гарантию своего преимущественного влияния. Как ни странно, но в качестве орудия
подобной политики избрали тех лиц в окружении польского короля — Чарторыйских, —
которые наиболее последовательно выступали за модернизацию польских
государственных порядков. Неизбежным следствием этого стало ослабление королевской
власти и русского влияния.
29 февраля 1768 года в небольшом польском городке Бар была сформирована
конфедерация, объявившая «крестовый поход» в защиту католической веры. Лидеры
Барской конфедерации получили поддержку Австрии, Франции и Турции. В стране
началась, по существу, гражданская война. На юге Польши, в пограничных с Османской
империей областях, вспыхнуло стихийное восстание украинских крестьян —
гайдаматчина, давшая повод (инцидент в Галте) к началу русско-турецкой войны в октябре
1768 года.
Основная ответственность за такое развитие событий традиционно возлагается на
Панина, которому в силу его должности действительно приходилось вести главные
переговоры с пруссаками и австрийцами. Между тем, позиция Панина в польских делах
была далеко не однозначной. Как мы помним, еще в конце 1769 года, когда Фридрих
впервые выдвинул идею раздела Польши, Никита Иванович твердо высказался против.
Еще во время пребывания в декабре 1770 года принца Генриха в Петербурге Сольмс,
весьма точно передававший все, что слышал, писал Фридриху:
«Говорил я также с Паниным о территории, занятой австрийцами в Польше. Он
очень смеялся над призрачностью этого факта, будучи того мнения, что если Венский двор
и позволяет себе подобные выходки, то Вашему величеству и России скорее должно
помешать ему, чем следовать его примеру; что касается его, то он никогда не даст своей
государыне совета завладеть имуществом, ей не принадлежащим. Наконец, он меня
просил не говорить в этом тоне во всеуслышание и не поощрять в России идею
приобретения на основании того, что поступать так удобно».
При чтении этой и некоторых других депеш Сольмса на ум невольно приходят
приводимые П.А. Вяземским слова Дениса Фонвизина, служившего у Панина секретарем:
«Дружество, больше на ненависть похожее». Это о чувствах, которые Никита Иванович,
называемый во многих исторических сочинениях пруссофилом, питал к прусскому
королю.
Через некоторое время жизнь заставила Панина изменить тон в беседах с послом
Фридриха II. В конце февраля 1771 года он уже говорил Сольмсу, что, если в Совете
станет вопрос о присоединении некоторых частей Польши к России, то он будет возражать,
хотя, в конце концов, ему, вероятно, придется согласиться, поскольку значительное
большинство членов Совета выступало за присоединение.
Дальнейшее известно. Уже к середине мая 1771 года тон высказываний Никиты
Ивановича по польским делам заметно изменился.
«Заинтересовав сим образом венский и берлинский дворы, скорее можно будет
заключить предполагаемый ныне мир с турками и успокоить польские замешательства»,
— заявлял он в эти дни в Совете.
На участие России в разделе Панин смотрел как на вынужденный шаг, понимая, что
без содействия Пруссии и Австрии закончить войну с турками почетным и выгодным
миром невозможно. По должности своей он лучше других знал, какими тяжелыми
последствиями могло обернуться продолжение военных действий — силы России были на
