пределе. В этом смысле раздел Польши представлялся ему единственным в сложившейся в
Европе конъюнктуре способом создать благоприятные предпосылки для окончания войны.
Иной точки зрения придерживался Григорий Орлов. Пока Панин
противодействовал разделу, он хранил молчание. Когда же Никита Иванович, отчаявшись
отыскать иные средства к началу мирных переговоров, переменил взгляды, Орлов
принялся открыто осуждать сторонников раздела. Он был твердо убежден в том, что
почетный мир России принесут не дипломатические заигрывания с Пруссией и Австрией,
а решающие военные победы. Зная это, вряд ли можно считать случайным то
обстоятельство, что когда русско-прусские контакты по польским делам вступили в
решительную фазу, Орлов оказался в Москве, где занимался усмирением Чумного бунта в
сентябре, конце ноября 1771 года.
Вернувшись в Петербург он снова принялся за свое:
«Желание императрицы состоит в том, чтобы окончательно решить, не следует ли
ускорить заключение мира на выгодных для России основаниях прямым военным походом
на Константинополь», — заявил он в Совете 23 января 1772 года.
На следующий день Совет собрался специально для обсуждения предложения
Орлова. Захар Чернышев прочел по бумажке «мнение», сводившиеся к тому, что
«предпринять посылку войска в Константинополь раньше июня месяца нельзя».
«Хотя от Дуная до Константинополя всего триста пятьдесят верст, — говорил он,
— однако поход не кончится раньше трех месяцев, потому что надобно будет везти с собой
пропитание и все нужное».
Панин высказался против предложения Орлова, настаивая на немедленном начале
мирных переговоров. Орлов же упорно твердил о необходимости нанести двойной —
сухопутными и морскими силами — удар по турецкой столице, предлагая привлечь к
этому и запорожских казаков. Панин сомневался, что последние найдут достаточное
количество судов.
Остальные члены Совета хранили молчание, подозревая, и не без основания, что за
широкой спиной Орлова незримо маячила тень императрицы, которой хотелось окончить
войну с блеском.
«Что касается взятия Константинополя, то я не считаю его самым близким; однако,
в этом мире не нужно отчаиваться ни в чем», — писала она Вольтеру.
Однако амбициозные замыслы разбились о суровую реальность. Фельдмаршал
Румянцев, которому план Орлова был сообщен еще в декабре 1771 года, отнесся к нему
скептически.
«Для осуществления столь дерзкого проекта, — писал он Екатерине, — нужно, по
крайней мере, удвоить дунайскую армию».
Между тем, подкрепления взять было неоткуда: война с неумолимой
методичностью поглощала казавшиеся еще вчера неисчерпаемыми ресурсы огромной
империи.
Предварительное соглашение между Пруссией и Россией по польским делам было
достигнуто уже в начале 1772 года. В феврале Панин и Голицын с российской стороны и
Сольмс — с прусской, подписали секретную конвенцию относительно раздела Польши с
приложением, определявшим количество и условия содержания своих войск. Согласие
России на раздел увязывалось в этих документах с помощью Пруссии и Австрии в
быстрейшем окончании русско-турецкой войны.
Датирована русско-прусская конвенция была 4 января — на месяц раньше ее
фактического подписания. Смысл этой маленькой хитрости состоял в том, чтобы ускорить
согласие Австрии на участие в разделе. Оно последовало 21 января, а 8 февраля 1772 года
в Петербурге и Вене Иосифом II, Марией-Терезией и Екатериной II, был подписан Акт,
утвердивший принципы раздела Речи Посполитой. Одновременно были подписаны
полномочия Панину с Голицыным и австрийскому послу в Петербурге князю Лобковичу
подготовить текст окончательной конвенции.
В основу переговоров, растянувшихся на полгода, лег принцип «l’'egalit'e la plus
parfaite» — полного равенства присоединяемых территорий. Несмотря на элегантность
формулировок, торговались яростно, рвали Польшу на куски. Фридрих II, называвший
раздел «политической нивелировкой», примерялся к Данцингу и Торну. Кауниц, Иосиф II
и Мария-Терезия, состязаясь друг с другом в лицемерии, требовали добавить к своей доле
то Краков, то Львов, то соляные копи в Величке, дававшие треть доходов в польскую
казну.
Самым употребительным в дипломатической переписке стало слово «mince» —
«тощий, худой». Крылатой сделалась фраза Марии-Терезии о том, что не стоит терять
репутацию ради худой выгоды — «pour un profit mince».
Справедливости ради надо признать, что в этом постыдном торге Екатерина и,
особенно, Панин пытались умерить разыгравшиеся территориальные аппетиты Австрии и
Пруссии. Никита Иванович твердо стоял за то, чтобы Польша и после раздела сохранила
свою политическую независимость, став буфером между тремя державами —
участницами раздела. В переданном австрийцам мемуаре, озаглавленном «Observations,
fond'ees sur l’amiti'e et bonne foi»55, он настаивал на том, чтобы оставить Польше «une force
et une consistence intrins`eque, analogues `a une telle destination»56. Предложенный им
комплексный подход к оценке равенства долей позволил доказать несоразмерность
австрийских претензий на Краков и прусских — на Данцинг и Торн.
К 25 июля 1772 года все детали были, наконец, согласованы. В этот день в
