назад бумагу, данную ему г. Дюраном и содержащую условия мира с турками, которых
французский двор обязуется достигнуть, если его добрые услуги будут приняты
императрицей. Г. Дидро, извиняясь в этом поступке, совершенно выходящем за рамки его
сферы, объяснил, что не мог отказаться от исполнения требования французского
посланника из-за опасения быть по возвращении на родину отправленным в Бастилию. Ее
величество, как сообщил мне г. Панин, отвечала, что ввиду этого соображения она
извиняет неприличие его поступка, но с условием, что он в точности передаст посланнику,
что сделала она с этой бумагой. А императрица бросила ее в огонь».
Детали, сообщаемые английским посланником, слишком живописны, чтобы
выглядеть достоверными: каждый, кто занимался российской историей, остережется
принимать на веру рассказы дипломатов и мемуаристов об уничтожении важных
документов, причем непременно в огне каминов. Их слишком много.
Впрочем, обстоятельства эпизода с сожжением мемуара для нас несущественны. В
записках, даже скорее, в кратких эссе, которые Дидро составлял после бесед с Екатериной,
ясно видны следы его старательных и весьма добросовестных попыток выполнить
поручение Дюрана.
5
Биографы Никиты Ивановича Панина неохотно вспоминают о его ноябрьском
разговоре с Гуннингом, а если и вспоминают, то, перекрестившись, кивают на Макиавелли
либо же сокрушаются о том, как не соответствовали высоким целям панинской политики
негодные средства их достижения.
Сам же Никита Иванович вряд ли задумывался над столь тонкими материями.
Интрига для дипломата — естественная среда обитания. По этой логике агента Секрета
короля, немало, кстати, попортившего крови Панину по своей прошлой службе в Варшаве,
надлежало укоротить. И Никита Иванович проделал это не без изящества. Анекдот с
сожжением французского меморандума он поведал не Сольмсу, который живо докопался
бы до истины, проверив информацию через венский двор, а Гуннингу, возможности
которого в этом смысле были не в пример скромнее. В результате и французский, и
английский дипломаты оказались в превеликой конфузии. Стрела, посланная верной
рукой, попала в цель.
Внимательно приглядывать за Дюраном заставляли и поступавшие сведения о том,
что французские военные советники пытаются установить связи с Пугачевым. На
иностранный след, ведущий к Яику, намекал в беседах с Никитой Ивановичем и Сольмс.
Осенью 1773 года посол в Вене князь Дмитрий Михайлович Голицын получил
возможность читать дипломатическую переписку Дюрана, приходившую в Париж через
Вену (подкупив одного из секретарей французского посла в Австрии Луи де Рогана).
Письма эти, обошедшиеся русской казне в двадцать тысяч рублей, ясно доказывали, по
мнению Дмитрия Михайловича, «презрительную и мерзостную глупость
легкомысленного посла и бесовскую злость нрава его». Из них следовало, что
французские офицеры отправлялись к бунтовщикам «Черным морем, а потом пробирались
через Черкасскую землю и Грузию»71.
К чести Панина надо заметить, что при всей антипатии к Дюрану он смог
досконально разобраться с этой историей и сделать трезвые и объективные выводы.
Вот полный текст его шифрованной депеши Голицыну от 12 апреля 1774 года:
