– Мне Земля нравится по другой причине. Я люблю, чтобы женщин много было вокруг. Красивых и ласковых. Латин, ответь мне, как одному из патриархов, что ты намерен делать со своей женщиной? Для Марса она не годится. Следовательно, ваш будущий ребенок тоже. Отвечай.
– У меня другое мнение.
– Ты заблуждаешься.
– Перс, мои дела – это мои дела.
– Конечно, свобода священна. Но готовься, придет момент возвращения на Марс, и ты их взять с собой не сможешь. Чего будет стоить твоя любовь?
– Что ты знаешь о любви? Ваша Персида не знала подлинной любви.
– Ничего не будет стоить твоя любовь. Ты вернешься на Марс. Ты – марсианец. И никогда уже не стать тебе землянином. Мы – марсианцы, и не важно, чем были наши земные прародины – моя Персида, твои Апеннины.
– Тогда, перс, я останусь здесь, состарюсь и умру.
– Не останешься. А будет вот что. Марс позовет тебя, и ты вернешься. И если, как говоришь, любишь свою женщину – будешь мучим своей любовью, и тоска твоя доведет тебя до того, что возьмешь ее и ребенка на Марс. И там они, обезумевшие, будут страдать. И ты ничего не сможешь изменить. Ты будешь смотреть на их страдания. И в один день ты их убьешь, из любви, Латин, ты сможешь удавить их своими руками? Если нет – значит, ты не любишь.
– Нет, наш Марс – место для счастья, для радости– Ты сдрашиваешь, куда я веду этих людец? Я хочу, чтобы они хоть на одну сотую ощутили ту,радость, которую мы на Марсе привыкли воспринимать как данность.
– А ты задумывался, латин, кто создал нам этот рай? Вы, пришедшие после, не любите думать об этом. А я все три тысячи лет только об этом думаю. Наш дорогой валлиец Герберт, кстати, тебе от него привет, этой темы, по-моему, боится как огня. В «Людях как богах» расписал, что Утопия, читай, наше марсианское общество, возникла из ниоткуда. Сама по себе.
– Я знаю, ты, перс, и другие патриархи верите, что марсиане никуда не уходили.
– Не упрощай. Наш город, само собой, оставлен ими, и все в нем поддерживается их автоматикой, которую мы активизировали и достаточно хорошо изучили. Но... Есть большое «но», латин. Люди как боги... Так самонадеянно. Почему вы, христиане, так самонадеянны? Ваша религия учит противоположному.
– Давай оставим этот спор. Я думал хотя бы здесь от него отдохнуть.
– Да, отдыхаешь ты славно, брат латин. Настолько славно, что потерял трезвость рассудка. Я твою женщину жалею больше, чем ты ее. Хотя, – перс коротко рассмеялся, – наш дорогой валлиец расписал, что жалость нам чужда. Эти протестанты слишком уж просты, не терпят загадок. Если мораль – то четкая как таблица умножения. Если мир человеческих чувств – то только полезных обществу. Вы, православные, намного интереснее. Я не ошибаюсь, в пору твоего младенчества Рим тоже был православным?
– Почему ты так любишь эти религиозные материи?
– А почему ты называешь меня язычником? Я ведь – зороастр, верный Агура Мазды. И за Единого глотки резал в свое время. Ты думаешь, я это забыл? Нет, все это осталось при мне, дремлет на дне души. Так-то. И любил я тоже одну женщину. И сошла она с ума. И что я сделал тогда с ней, думаю, ты догадываешься...
Наступила пауза. Потом перс вновь заговорил:
– Ты нашел кого-нибудь? Я понимаю, что поэтому ты меня сюда и пригласил.
– Нашел. Зовут Викула Селянинович Колокольников. Он писатель.
– Это само собой разумеется. Так значит, русс?
– Пускай будет русс. Хороший человек и повесть написал замечательную. Он уже чувствует Марс.
– Да?
– Да, перс. Мне кажется, что даже среди нас он станет незаурядной личностью, хотя здесь, на Земле, он ничтожен. Я принес тебе его повесть. Прочти. По-моему, он на твоей стороне.
– Что ты хочешь сказать?
– Он утверждает, что Марс кто-то контролирует; нами кто-то управляет. А мы – не славные жители Утопии, а марсианские оборотни.
– Давай, буду читать. Ты уже с ним говорил?
– Нет. Его интуиция слишком опередила его разум. Если ему все сообщить прямо – отвергнет. Поверить, может, поверит. Но отвергнет.
– Тертый калач?
– С виду, как всем здесь и представляется, как раз наоборот. Милый, слабовольный дядька. Сладострастный, жизнелюбивый, чревоугодливый, но добрый. На самом деле он уже побывал в такой передряге, в каких обычные земляне не выживают.
– Человек с двойным дном. Интересного марсианца ты нашел нам, латин. Это надо обдумать. Я сообщу друзьям-патриархам. Потом еще обсудим. Конечно, в случае положительного решения у нас останется не так уж много времени – судьба оставила ему немного земной жизни.
– Я знаю. Здесь он умрет двадцать второго марта. Ты сомневаешься в нем?
– Я сомневаюсь в тебе, латин. В Марсе я тоже сомневаюсь. Сегодня я тебя покидаю. Меня не разыскивай. Я тебя навещу через месяц.
Они приземлились поужинать в Марселе. Ей хотелось запаха моря. В Марселе был вечер, с моря порывами налетал крепкий ветер, оно глухо рокотало, разбиваясь волнами о камни набережной.
Пятнадцать градусов – после зимней Москвы сущий рай. Можно было сидеть на открытой террасе кафе, дышать резким йодистым запахом водорослей, ароматным дымком, струившимся из многочисленных кафешек.
