Мерседес уже склонялась к тому, что вроде бы правдоподобно собака излагает и, стало быть, в принципе, отчего бы и не попить чаю, как вдруг громко заорали сторожевые монахи; спустя мгновение стало ясно отчего: грохоча подкованными копытами, во двор монастыря ворвались некие всадники, переодетые в одежду алхиндцев, но алхиндцами при этом не являвшиеся. В оправдание сторожевых можно сказать лишь, что события, происходившие во дворе монастыря, были намного интереснее вида окрестностей монастыря, представлявших собой степь, степь и ещё раз степь.
Вдумчивый читатель уже, наверное, догадался, что это были Чёрные рыцари. Ворвавшийся первым во двор монастыря сэр Морт чеканным движением поднял своего коня на дыбы и орлиным взором окинул театр непонятных действий. Он увидел всё – и насторожившихся монахов, и Лань Дзиня, не успевшего стереть с лица неуместную теперь улыбочку, и кавалер-девицу Мерседес, и кровь, капающую со сковороды, а также с руки вышеозначенной девицы, и как это бывает часто второпях, сделал неправильный вывод.
– Гей! – заорал он, срываясь на хрипатый фальцет. – Спасай Бритву! Руби их в песи! Круши хузары! Давай!
Сэр Морт был молод, честолюбив и хорошо знал военную историю. Такое вот роковое стечение обстоятельств, превосходно, впрочем, объясняющее столь странные возгласы во время боя.
И хузары дали.
Грозно сверкнула сталь мечей, свистнул разрезаемый клинками воздух, и неслыханный ранее в здешних местах клич потряс эфир.
Монахи, в полном соответствии с первой заповедью кочевников: вовремя отступить – не значит потерпеть поражение, брызнули в разные стороны. Лань Дзинь при этом неожиданно проявил недюжинное проворство, практически одномоментно оказавшись в храме.
На этом всё и закончилось, ибо Бритва Дакаска решительно взяла инициативу в свои руки.
– Прекратить! – крикнула она пронзительно, и чёрные рыцари замерли, как вкопанные. Отчего-то это поразило монахов намного сильнее, чем та ловкость, с которой эта девушка им противостояла.
– Ага, – сказал послушник Бунь, выглянув из-за угла храма. – А мы, значит, на неё кидались.
Вид он имел при этом потрясённый, интонации – соответствующие виду.
– Она, понимаешь, мужчинами командует, а мы, значит, такие на неё напали, – глубокомысленно отозвался послушник Бань, чья голова выглянула из-за угла храма над головой послушника Буня.
– Повезло нам, братья, – подбил бабки послушник Бэнь, бывший самым высоким среди всех троих, и голову посему державший повыше, нежели предыдущие двое.
– А ты куда задевался? – снова крикнула Бритва Дакаска. Пронзительности в её голосе при этом, наверное, даже добавилось.
Лань Дзинь осторожно выглядывавший из широких дверей храма, недоумённо приподнял бровь. Монахи начали переглядываться между собой, таким нехитрым способом выражая своё непонимание происходящего.
Откуда-то послышалось конское ржание.
– Иди сюда! – крикнула Бритва сердито. – Чего встал?
Ворота монастырской конюшни содрогнулись от мощного удара, затем с треском распахнулись, и во двор выбежал засёдланный вороной конь. Бритва бросила сковороду, каковая с глухим металлическим звоном запрыгала по булыжному монастырскому двору, и все присутствующие против своей воли какое-то время наблюдали за её скаканием. Бывают в мире такие явления, от которых невозможно оторвать взгляд, и если с пламенем, танцующей женщиной и чайным клипером всё понятно, то что заставляет смотреть людей на прыгающую по булыжной мостовой сковороду, составителям хроник совершенно неясно.
Наконец сковорода угомонилась, и все словно очнулись. Бритва легко взлетела в седло, и тут снова заорали сторожевые монахи.
– Великий Сунг, – сказал Бунь. – Что там ещё?
Где-то в отдалении запел императорский рожок.
Когда что-то идёт не так, то такое положение вещей стремится продлиться как можно дольше. Вот и эта глава никак не хочет заканчиваться, и поэтому мы закончим её мощным волевым, хотя отчасти, может, и не совсем логичным усилием.
Глава 8,
праздничная
Большинство людей считает, что праздник – это хорошо. При этом это самое большинство эгоистично забывает о том, что праздник – он ведь не для всех праздник. Отчего-то никто никогда не поинтересуется, каково, к примеру, запальщикам фейерверка, назначенного на самый конец праздника, весь этот самый праздник ждать, будучи в трезвости и унынии, когда же наконец можно будет запалить проклятые запальные шнуры и присоединиться к толпам гуляющих с чувством исполненного долга. Конечно, некто легкомысленный и недалёкий скажет, что, в конце концов, когда огни фейерверка взовьются к небу, они своё получат. Но следует помнить, что и тогда запальщики останутся одиноки, поскольку все вокруг них уже будут основательно пьяны и веселы. А быть трезвым среди пьяных – удовольствие не из лёгких.
Читателю может показаться странным такое рода отступление, но терпение, наш дорогой друг, терпение! – и вы убедитесь, что это небольшое рассуждение о праздниках имеет под собой достаточно твёрдую почву.
Представьте себе степь.
Она не ровная, где-то покрыта холмами, кое-где имеются распадки.
