– Ты думаешь, это подвиг, героизм, и на такое способен не каждый? Нет, Толя. Скажу больше: подавляющее большинство поступков, которые потом называют героическими, подвигами, совершаются именно так. У человека просто не остается выбора. Представь себя в кабине горящего самолета. Тянуть до своих – сгоришь заживо. Выбрасываться нельзя, внизу враг. Да и не на чем выбрасываться, парашют уже сгорел. Что делать? Заживо гореть не хочется. Я тогда решил спикировать до земли и прекратить эту пытку. Как раз в это время я обнаружил бензохранилище и довернул самолет на него. Погибать, так с музыкой. Вот и весь героизм.
– Да, музыка получилась громкая, – соглашается Анатолий и тут же возражает: – Допустим, что это действительно от безысходности. Согласен. А когда вы вдвоем атаковали двадцать четыре «мессера», это что было? А когда ты остался один против десяти, чтобы товарищ доставил разведку? Это – не подвиг?
– Неудачные примеры, Толя. Первый случай был не подвигом, а глупостью. Мы с Сергеем сунулись на них очертя голову, в азарте боя, не подумав. Так мне потом комэск перед строем и сказал: «Ходят в лоб на двухмоторные пушечные „мессершмиты“ только самоубийцы. Уж ктокто, а ты, Злобин, должен воевать грамотней!» И я с ним полностью согласен. Так воюют только дураки, которым жизнь надоела. Мы с Сергеем просто не потрудились поискать другое решение, погорячились. Ну а второй случай – это особая статья. Ведь я и попал в сорок первый год только для того, чтобы сделать это. Я знал, что мне предстоит, и готовился к этому. Все обдумал, все рассчитал…
– Да разве в таком воздушном бою можно чтото рассчитать и обдумать? – возражает Анатолий.
– Ну, я не так выразился, – соглашаюсь я. – Но я готовился к этому полгода, из них пять месяцев на войне. Учти, что к тому времени я уже был асом, одним из лучших на фронте. А самое трудное заключалось знаешь в чем? Не выдержать бой с десятью «мессерами». Это было, конечно, не просто, но выполнимо. Труднее всего было убедить Сергея не ввязываться в бой, а уйти и оставить меня одного.
– Возможно, – говорит Анатолий и просит: – Покажи еще раз этот бой.
Я снова вызываю картинку. Вьются хищные тела «Мессершмитов», все воздушное пространство пронизано огненными трассами. А между смертельными струями огня кружится, лавирует, просачивается краснозвездный «Як». Я смотрю на это и спрашиваю себя: а смогу ли я сейчас повторить такое? А на мониторе «Як» не только уходит изпод огня, но и сам атакует. Вот загорается один «мессер», вот – второй.
– Им даже не надо крестов на могилы, – тихо говорит сзади Лена, – сойдут и на крыльях кресты.
Анатолий с удивлением оборачивается на мгновение и снова прилипает к монитору. А там мой «Як» уже получил смертельный удар. Но и раненый, он поражает еще одного противника, а потом садится на брюхо между траншеями с нашей пехотой.
– Что бы ты, Андрей, ни говорил, но, чтобы проделать такое, мало быть просто асом.
– Мы – летчики, – многозначительно отвечаю я. Лена смеется. Анатолий недоуменно смотрит на нее и снова спрашивает:
– А тебе еще приходилось работать по своей, так сказать, гражданской специальности?
– Не без этого. Раза три, так, Лена? – Моя подруга кивает в подтверждение. – Когда я толькотолько кончил курс обучения и защитил степень бакалавра, то сразу получил первое задание. Надо было предотвратить падение на химический завод опытного сверхскоростного самолета. Взрыв и пожар могли вызвать глобальную экологическую катастрофу. Я тогда вытащил потерявшую управление машину из пике в двадцатитридцати метрах от земли…
– В шестнадцати, если быть точным, – поправляет Лена.
– Ну, пусть в шестнадцати. Моя первая, самостоятельно разработанная операция была направлена на предотвращение атомной бомбардировки Берлина. Я выступил в роли летчика люфтваффе. Мы с Леной атаковали над Северным морем американскую «суперкрепость» и сбили ее.
– С Леной?! – удивляется Анатолий.
– А что? – спокойно заявляет Лена. – Что в этом такого? Я всетаки хроноагент, а не саксофонист. Конечно, в искусстве воздушного боя мне до Андрея очень и очень далеко, но, по крайней мере, я половину стволов той «суперкрепости» на себя отвлекла. Но вы бы видели, как Андрей разделал эту колымагу! Мне даже страшно стало.
– Она просто скромничает. Знаешь, а ведь именно она, пока я разделывался с хвостовым стрелком, подожгла мотор у «суперкрепости». И это с предельной дистанции! Но кончилось все тем, что мы с пустыми магазинами и на последних литрах бензина встретились с советскими истребителями. Лену они сбили, а меня посадили на свой аэродром.
– А знаете, кто одержал над нами победу? – спрашивает Лена. – В жизни не догадаетесь. Сам Андрей Злобин, собственной персоной. Командир полка, полковник и дважды Герой!
– Но ведь он погиб! – удивляется Анатолий.
– Правильно, – говорю. – Погиб в той Фазе, где в его образе действовал я, то есть Андрей Коршунов. А в другой Фазе он выжил. А может быть, это была гармоника той самой Фазы.
– Гармоника? Что это такое?