Если рассказ Атталиата — хронологическая смена эпизодов, связанных с личностью императора, характеристика которого вынесена в конец в виде самостоятельного небольшого раздела, то биография у Пселла — по сути дела сама по себе усложненная характеристика героя, в которой растворяется исторический материал, характеристика, «замаскированная» (термин не совсем точный, потому что речь идет не о сознательном акте) под историю.
Последнее утверждение нуждается в уточнении. Исторический материал и личность героя, в первую очередь императора, в «Хронографии» — нерасчлененное единство, в котором последняя играет явно доминирующую роль. Особенно ясно это видно в биографии Исаака I Комнина. Вся история его царствования разбивается на три «периода» (так мы в данном случае переводим греческое χαιρος), которые последовательно описываются историком и разбивают повествование на три части. Первый период — время прогрессирующей болезни государства, когда тело государства «болезненно располнело и разбухло от губительных соков» (многозначная метафора, означающая и утерю империей прежней мощи и силы во время правления «слабых императоров», и «перенасыщение» приближенной к царю верхушки синклитиков, «перекормленной» чинами и раздачами, — один образ у Пселла постоянно переходит в другой). Второй период — время, когда государь преждевременно применил сильнодействующие средства (имеются в виду похвальные, с точки зрения историка, но скоропалительные меры императора для «лечения» государства). Третий период — время, когда не достигший результата царь под влиянием неблагоприятных обстоятельств переменился к худшему, что в свою очередь навлекло новые беды на империю. История и образ героя в этой биографии как бы сливаются в нераздельное целое: первый период у Пселла — «болезнь» государства, второй и третий — поступки и характер Исаака. То и другое тесно между собой переплетено. Временное движение материала подменено эволюцией нрава императора, хронологическая последовательность уступает место «хронологии характера».
Пселл не только растворяет исторический материал в личности героя, но иногда искажает последовательность событий в угоду своей концепции характера персонажа. Так случилось, например, в биографии Василия II. Согласно историку, изгнание фаворита Василия II — паракимомена Василия произошло после гибели мятежника Варды Фоки, на самом же деле оно имело место за четыре года до этого события. Реальная последовательность событий, видимо, не устраивала историка, ибо, с его точки зрения, мятеж Варды Фоки стал одной из причин ухудшения нрава императора, а акт неблагодарности — изгнание паракимомена — его следствием.
Пселл ощущает себя не столько историком, излагающим и организующим материал действительности, сколько своеобразным режиссером драмы на историческую тему. Эта художническая и совсем не средневековая раскованность Пселла может быть иллюстрирована примером из упоминавшейся биографии Константина Мономаха. Начав рассказ о законной жене легкомысленного императора Зое, писатель замечает (Зоя и Феодора, LXV): «Расскажу о ней подробней, пока самодержец блаженствует со своей севастой» (т. е. с любовницей Константина Склиреной, об открытой и шокирующей окружающих связи, о которой писатель только что рассказывал). Следующий затем рассказ о Зое заканчивается словами: «Доведя до этого места повествование о царице, снова вернемся к севасте и самодержцу и, если угодно, разбудим их, разъединим и Константина прибережем для дальнейшего рассказа, а жизнь Склирены завершим уже здесь» (там же, LXVIII). В данном случае уничтожается дистанция между героями и автором, между прошлым и настоящим (Пселл пишет через десятилетия после смерти любовников), и все течение событий подчиняется произволу художника.
Итак, процесс разложения «монументальной» истории находит у Пселла предельное выражение. Последнее, конечно, вовсе не означает, что сама «монументальная» история прекратила существование, напротив, «всемирные хроники» продолжали создаваться до самого конца Византийской империи. У Пселла исчезла не только концепция истории, но если угодно, и сама история, растворяющаяся в личности исторического героя. «Хронография» подходит уже к той грани, за которой вообще вряд ли возможно существование историографического жанра.
