Христианство, как известно, принесло с собой новую по сравнению с античностью концепцию исторического процесса. История стала мыслиться не как циклическое движение, а как поступательное развитие, имеющее определенное начало и конечную цель и детерминированное божественным промыслом. Трансформируя в христианском духе римскую идею «универсального государства», раннехристианские философы представляли Константинополь в виде «второго Рима» или «нового Иерусалима», Византийскую империю — как царство Божие на земле, а императора — как наместника Божьего»[32].
Сформулированные философами и богословами, эти идеи не нашли полного воплощения в византийских исторических произведениях. Лишь Евсевий на заре развития византийской историографии более или менее последовательно излагает ход мировых событий как историю «благодатных для человека действий промысла Божия» и видит содержание всемирной истории в «борьбе неба с адом». Хотя линия Евсевия практически не получила развития и сам жанр «церковной истории» вскоре иссяк, тем не менее, если не всегда прямо, то косвенно, христианское «ощущение» истории нашло свое отражение в специфическом продукте после-античного времени — уже упомянутом жанре «всемирных хроник». Создание «всемирных хроник» в средневековье (и не только в Византии) всегда находится в связи с той или иной религиозно-идеологической системой[33]. Начиная рассказ от сотворения мира или человека, всякий раз заново излагая (а в некоторых случаях просто непосредственно продолжая труд предшественника), включая в повествование всю византийскую ойкумену, авторы как бы стремились охватить мироздание в целом, постичь лежащую в основе бытия идею[34]. Хронисты не пытались логически или словесно сочленить между собой разрозненные события и эпизоды, ибо все в мире было соединено, по их представлениям, высшей связью и явилось результатом действия божественного промысла. Нельзя, естественно, во всех византийских хронистах предполагать столь развитого религиозного сознания — вероятно, многие из них строили таким образом свои произведения просто по традиции, тем не менее именно такие идеи в конечном счете лежали в основе этого удивительно живучего жанра историографии.
Авторы «императорских хроник», т. е. той жанровой разновидности, к которой так или иначе примыкает и «Хронография» (Иоанн Малала, Симеон Логофет, Георгий Монах, Иоанн Скилица и др.), дробили свои хроники на отдельные «царствования», однако императоры играли у них роль своеобразных эпонимов, почти не влиявших на структуру и характер повествования, остававшегося каталогом или описанием сменявших друг друга разнородных событий и эпизодов.
Вышедшая из той же традиции «Хронография» по сути отрицала мировоззренческие основы, на которых жанр «Хронографии» возник и мог развиваться на протяжении всех веков византийской истории. Пселл не начинает рассказа с сотворения мира или человека. Если даже полагать, что «Краткая история» — первая часть «Хронографии», то открывается она не Адамом, а Ромулом — факт уникальный в византийском летописании. Это вообще не «всемирная хроника», а история римских царей (русское слово «римский» не может передать содержание греческого ρωμαιος, означающего как «римский», так и «византийский»). Любопытно, что история республиканского Рима, в которой не было места императорам, вообще почти обойдена молчанием, как предмет, не достойный изображения. Но главное другое. В сознании Пселла уже не существовало той универсальной связи, которая бы объединяла разнообразные события мировой истории и потому делала лишним «литературное» сцепление эпизодов. Эта утерянная «всеобщая связь» компенсировалась у Пселла словесно-ассоциативными приемами, заимствованными из риторической практики, и повествование об исторических событиях уже не формально, а по существу тесно связывалось с личностью императора. Утеря «религиозно-идеологических основ» привела к выдвижению на первый план личности исторического героя — прежде всего императора.
