В то же время мотивы для решения не вызывать врачей могли быть различными для каждого из этой четверки. Не исключено, что Берия узнал, что в конце февраля Сталин обвинил его заочно в поддержке Абакумова. Берия мог узнать и о заявлении Рухадзе, которое в условиях продолжавшейся антисионистской кампании, могло нанести удар по нему. Хотя вряд ли речь шла бы о немедленном падении Берии, он мог понимать, что недавно обретенное им положение третьего человека в советской иерархии (после Сталина и Маленкова) может пошатнуться, а его различные противники могут представить Сталину различные компрометирующие материалы, чтобы добить его.
Возможно, что Маленков также испытывал неуверенность в своем будущем. Как и Судоплатов в это время, Маленков мог осознать, что кампания вокруг сионистского заговора вот-вот захлебнется, и он станет "козлом отпущения" за ее провал. Маленков уже один раз пережил опалу после "дела Шахурина" и боялся, как бы он снова не попал в немилость. Маленков мог видеть, что Сталин уже однажды предпочел ему
Вознесенского и Кузнецова, которые первоначально занимали более скромное положение, чем Маленков. Лишь "ленинградское дело", сфабрикованное с помощью Маленкова и Берии, устранило этих сильных руководителей. В то же время после ХIХ съезда и октябрьского пленума ЦК КПСС Маленков занимал положение второго человека в партии и в случае смерти Сталина он почти автоматически мог занять пост руководителя партии и правительства. Назначение же Пономаренко Председателем Совета Министров СССР, а возможно и назначение нового руководителя секретариата ЦК, о чем могло быть объявлено на обеде у Сталина 1 марта, положило бы конец высокому положению Маленкова. Напротив, смерть Сталина оставила бы Маленкова его наиболее вероятным преемником.
Усилия Сталина по выдвижению новых людей в руководство могли пугать также Булганина и Хрущева. Хрущева могло раздражать выдвижение кандидатуры Пономаренко на пост Председателя Совета Министров, так как со времен конфликта с этим руководителем Белоруссии, Хрущев видел в нем опасного конкурента. Как и Маленков, Хрущев и его ставленники в МГБ были причастны к раздуванию версии о "сионистском заговоре". В то же время смерть Сталина могла оставить Хрущева и Булганина на милость тех, кто занял бы первые места в новом руководстве, то есть Маленкова и Берии. А у Хрущева и Булганина не было уверенности в том, что эти люди сохранят их у власти. По этой причине они вряд ли были заинтересованы в смерти Сталина и поэтому могли желать вызова врачей. Однако, побывав на даче, они могли осознать, что Сталин находится при смерти. В случае же его смерти глава нового правительства, а им скорее всего стал бы Маленков, и его наиболее близкий союзник Берия могли бы отомстить Хрущеву и Булганину за их попытки восстановить здоровье Сталина и таким образом сорвать их планы. Именно поэтому они покорно поддержали Берию, который решительно выступил против вызова врачей.
Лишь на другой день 2 марта в 7 часов утра на дачу прибыл известный кардиолог профессор Лукомский. (Судя по воспоминаниям охранников, инициатором его вызова был Н.С.Хрущев.) К этому времени Сталин находился без сознания уже, по крайней мере, около 12 часов. Лукомский установил, что Сталин отчасти парализован и утратил способность говорить. Только после этого было организовано дежурство врачей. Одновременно, как вспоминал Хрущев, "члены Бюро Президиума тоже установили свое постоянное дежурство. Разделились так: Берия и
Маленков вдвоем дежурят, Каганович и Ворошилов, я и Булганин. Главными "определяющими" были Маленков и Берия. Они взяли для себя дневное время, нам с Булганиным выпало ночное".
Хрущев писал, что он "очень волновался и, признаюсь, жалел, что можем потерять Сталина, который оставался в крайне тяжелом состоянии. Врачи сказали, что при таком заболевании почти никто не возвращался к труду. Человек мог еще жить, но что он останется трудоспособным, маловероятно: чаще всего такие заболевания непродолжительны, а кончаются катастрофой". О том, что Хрущев и Булганин остро переживали внезапную болезнь Сталина, свидетельствовала Светлана Аллилуева. Она писала о том, что у Хрущева и Булганина были заплаканные лица, когда они встретили ее 2 марта на сталинской даче.
