Когда страха не остается ни капли, Вик аккуратно выводит Лену из хтонической тени и буквально вываливается следом. Спешно принимает человеческий облик, грохается на соседний стул и задувает свечу, пряча в темноте наверняка бледный и измотанный вид.
— Еще портвейна?
Лена, забившись в уголок, обнимает себя за плечи. Вик ее не трогает: пускай осмысляет полученный опыт и свыкается с новой собой; включает свет, моет бокалы и греет чайник. Голова у него не кружится, слабость почти прошла, сейчас закончит с делами, посидит немного — и будет в полном порядке.
— Чаю?
— Можно, — неуверенно кивает Лена. Потирает глаза, оглядывается затравленно, будто кухня вмиг стала чужой. — Ты говорил, что научишь, как… ну, защищаться, чтобы на меня никто не напал и…
— А на тебя уже нападают? — хмыкает Вик. Ставит на стол кружки, отходит к шкафчику с чаем, но даже спиной чувствует звенящее отчаяние. Кому хочется вначале оказаться убитым, а потом узнать, как этого избежать!
Были бы силы рассказать прямо сейчас…
— Ладно, слушай, — он бросает на стол пачку травяного чая. — Я все скажу, но давай не сегодня? Нам обоим отлежаться бы. Потом я напишу тебе инструкцию, а если захочешь — встретимся еще раз и попробуем на практике. Идет?
Лена часто кивает и вытаскивает из пачки пакетик — без разрешения, вы только подумайте, какая наглость! Вик ухмыляется: наконец-то девочка оттаяла. И заливает в кружки кипяток.
Они сидят с полчаса — в совершеннейшем молчании. О чем говорить? «Как тебе пожирание?» Все видно по сияющим глазам. «Как тебе твой новый мир?» Пока не поживешь хотя бы несколько дней — не поймешь, к лучшему или к худшему эти изменения. Впрочем, переиграть обратно вряд ли получится: попробуй в краткий срок запихать в себя столько страха, чтобы снова вернуться на грань и балансировать между двумя реальностями. Но, конечно, ничего невозможного нет, и если как следует постараться…
Потом Вик узнаёт адрес и, не слушая возражений, вызывает такси: время позднее, Лена сонная, куда ей на метро? Мог бы — проводил бы прямо до квартиры, но не выдержит кататься туда-обратно: переоценил себя, прыгнул выше головы, ноги теперь еле держат. А в машине вдобавок всегда укачивает.
— Отдыхай, — наставляет Вик. — Это сейчас кажется, что сил куча, а потом рухнешь и встать не сможешь.
Лена послушно кивает — и непослушно обнимает его, сама, без вопроса и просьбы. Теплая и живая, с горячо бьющимся сердцем, в это мгновение — как никогда бесстрашная. Вик касается губами ее макушки и, кивнув на прощание, запирает дверь.
Сил хватает лишь на то, чтобы погасить свет и дойти до кровати: опять выжал себя досуха, даже на донышке ничего не оставил. Вик падает лицом в подушку и улыбается сквозь накатывающий сон. Быть полноценным проводником — и жутко, и интересно. Лене обязательно понравится.
В начале декабря Вик сказал: «Устанешь таращиться из угла — приходи». И теперь, спустя полтора месяца, Лютый наконец приходит — то есть пока едет в метро, слушая по кругу одну и ту же песню и совершенно не разбирая слов.
Чем меньше остается станций, тем более тугим клубком сворачивается в животе волнение, почти не колючее, но такое ледяное, что хочется застегнуть куртку и надеть перчатки. Даже если Вик решит сожрать, он наверняка сначала расспросит: что за глупости ты вбил себе в голову, мы же всё обсудили, чего ты опять начинаешь… И как внятно объяснить, что Вик может тысячу раз назвать себя самым обычным, но пока в голове что-то не щелкнет — ничего не изменится?
Вот нелепость: разговор о том, что волнует, сам по себе волнует ничуть не меньше!
Пытаясь успокоиться и согреться, Лютый сжимает пальцы в кулаки и считает станции.
Три. Две. Одна. Вот и всё, отступать некуда.
Встав на эскалатор, Лютый наконец прислушивается к песне и нервно усмехается. «Хочешь знать, что будет дальше? Не боишься — так спроси»[8]. А он как раз боится — поэтому будет молчать, пока Вик не закидает вопросами.
Или пока не затошнит от несказанных слов.
— Пришел все-таки, — улыбается Вик, встречая на пороге. Кивает: — Сам знаешь, что где и куда, я буду на кухне, — и оставляет разуваться, мыть руки и трястись от холода, засевшего внизу живота. Глупо было надеяться, что волнение исчезнет, а не вырастет до огромного колючего кома.
Вода шумит как ночной дождь, жидкое мыло ярко пахнет апельсином — ну же, успокойся, хватит сутулиться и таращиться в пол! Лютый прикусывает губу: а что еще делать, когда волнуешься? «Быть отчаянным, — шепчет внутренний голос. — Зайти на кухню и заявить: ты слишком классный, я не знаю, как с тобой общаться».
Говорят, в ледяную воду лучше нырять сразу: быстрее привыкнешь к холоду. Набраться бы смелости, чтобы к этой воде хотя бы подойти.
