Мое сердце сжалось, пытаясь скрыть свое почти-признание.
― Скажи мне, для чего тебе нужны деньги, и я достану столько, сколько смогу.
Я любила его, когда была девочкой.
Я любила его, будучи в разлуке.
И все еще любила его, хотя и не была уверена, что он того заслуживал.
Гил фыркнул, как будто я задала самый грустный и трудный вопрос в мире.
― Твои деньги ничего не стоят.
― Почему?
― Потому что на это нельзя купить то, что мне нужно.
― Что тебе нужно?
Он посмотрел на звезды, и самая большая ложь сорвалась с его губ.
― Ничего. Мне ничего не нужно.
Жаль, что правда эхом отозвалась в пустоте, завывая в противоположность тому, что он только что сказал. Гил нуждался в чем-то. Ему нужно было все.
Деньги.
Безопасность.
Помощь.
Я прижалась к нему, уязвленная до глубины души, когда он отстранился, прежде чем я смогла его обнять. Мои ногти впились в ладони, когда я изо всех сил старалась не заплакать.
― Ты запрещаешь мне разговаривать с полицией, но ты в беде, Гил… ты должен сказать им. Они могут помочь…
― Помочь? ― Он закатил глаза, алкогольный туман немного рассеялся. ― Они помогают примерно так же, как и я.
― Что это должно означать?
― Это значит, что я чертовски бесполезен.
Я втянула в себя воздух.
― Почему ты так говоришь?
― Потому что это правда. ― Он вздохнул всем телом. ― В любом случае, сейчас это не имеет значения. Уже слишком поздно.
Гил всегда был меланхоличным мальчиком. В школе его улыбки были редки. Его смех был бесценен, потому что он был такой редкий, и какая бы реакция ни была у него, она всегда была омрачена напряженной настороженностью и туманным недоверием.
Но сегодня вечером, благодаря алкоголю, размывающему его стены, Гил изо всех сил пытался спрятаться.
― Что слишком поздно, Гил?
Беспокойство густо и приторно сидело у меня в груди. Я хотела прикоснуться к нему. Чтобы обнять. Держать в своих объятиях и говорить ему, что он может сказать мне, потому что, если бы он этого не сделал, яд внутри погубил бы его.
― Все. ― Гил снова вздохнул, слегка покачиваясь, так как усталость смешивалась с опьянением. ― Иди домой, О. Время забыть обо мне.
Я подавила желание сказать ему, что это невозможно. Что я не могла перестать думать о нем раньше. Теперь, когда у нас был секс, я была обречена быть его навсегда.
Мой голос был ровным и добрым, когда я сказала:
― Мне жаль, что я не смогла помочь тебе с заказом раньше.
Он фыркнул, сердито глядя на темный мир вокруг нас.
― Да, мне тоже.
Посмотрев в сторону пустой улицы, я крепче прижала к себе сумочку. Мысль о том, чтобы оставить его, послала предупреждающие звоночки по всей моей коже. Снова повернувшись к нему лицом, я сделала все возможное, чтобы сменить тему.
― Было трудно рисовать меня? Ты… хотел меня так же, как хотел сегодня вечером?
Его лицо посуровело.
― Я многое умею, Олин, но вожделеть холст во время работы ― это ниже моего достоинства.
― Могу ли я быть честной и сказать, что то, что ты рисовал меня, было одной из самых трудных вещей, которые я когда-либо делала? Быть с тобой сегодня вечером? Боже, мне это было так необходимо.
Мое признание сделало то, что я и предполагала. Оно вырвало его из черных мыслей, окрасив его черты удивлением. Гил прочистил горло.
― То, что я рисовал тебя, было тяжело?
― Очень.
Его мышцы напряглись по совершенно новым причинам.
― Потому что…
― Потому что ты был так близко, после столь долгого отсутствия. Потому что твоя кисть была похожа на поцелуй, а твой аэрограф ― на… ― Я покраснела. ― На твой язык.
Он сглотнул, его горло сжалось.
― Я… ― Его глаза блестели, как будто он хотел признаться в тысяче вещей, но эти ужасные ставни снова захлопнулись, и он пробормотал: ― Сегодняшняя ночь произошла только потому, что я нарушил самоконтроль, а у тебя были сдерживаемые потребности после предыдущей работы. Это все, что произошло. Главный инстинкт ― найти разрядку.
Гил фактически плеснул мне в лицо холодной водой, отбросив очередную попытку вытащить его из темноты.
Нет, он просто ведет себя как придурок.
И, честно говоря, я исчерпала свою квоту доброты на сегодня.
Я могла предложить только такое количество терпения. Я не была святой. Мне было больно. Мне было больно семь долгих лет. И эта боль становилась тем сильнее, чем больше он боролся со мной.
― Время действительно нанесло тебе шрамы, Гил. Я так стараюсь вернуть тебя, но что бы я ни делала, ты продолжаешь отталкивать меня.
Его брови превратились в неровные линии.
― Я вырос, О. Мы оба выросли. Тот, кого ты знала, больше не является частью меня.
― Это так легко для тебя? Отбросить те части тебя, которые сделали нас семьей? ― Он вздрогнул, как будто я ударила его ножом в сердце.
― В этом нет ничего легкого. Ты не облегчаешь мне задачу, отказываясь меня слушать.
