И теперь его бывший друг оказался нынешним врагом. Неделков подозвал «ополченцев». Вместе они связали Николаева и кое-как волоком дотащили до небольшой деревянной будки – что-то вроде дачного загородного домика. Обычно огородники в нем хранят инструменты или какой-то минимальный набор вещей – стол, шкаф, шифоньер. Солдаты взломали дверь и попали внутрь.
Для начала они подвесили добровольца под потолком и уселись решать, что с ним делать. До базы далековато, на чем его тащить – вопрос, а отпускать на волю – об этом даже и речь не идет. Батя рассказал, что Николай Николаев – боец добровольческого батальона «Донбасс». Этот батальон покрошил немало «ополченцев», периодически делал вылазки, громил технику российских бригад и армии «Новороссии». Весь батальон – русскоязычный, набранный из местных украинских патриотов. Это сильно задевало руководство ДНР и ЛНР, которые вещали, что все население донбасского региона встало против «хунты».
Посоветовавшись, троица решила, что младший с Батей пойдут за подмогой и транспортом, а Антон постережёт пленного. Так и сделали. «Ополченцы» ушли, оставили бывших товарищей наедине. Николай висел под потолком, во рту кляп. Антон сел на старый красный диван, который недовольно замычал еще упругими пружинами.
Он осмотрел комнату – лопаты, измазанные землей, тяпка, ведро, зеленый непромокаемый плащ, висящий на гвозде, вбитом в стену. На столе ваза с засохшими полевыми цветами. Эта композиция навеяла Антону желание рисовать – вот сейчас развернуть холст и вначале широкими мазками очертить белое пространство, а потом добавлять и добавлять штрихи.
– Заброшенная жизнь или увядшие атомы вселенной, – сказал он вслух, имя в виду название ненаписанной картины.
В ответ Коля замычал сквозь кляп. Он видел своего старого друга, который развалился на диване, руки разведены по спинке дивана. Казалось, что он знает его, считывает в глазах желание рисовать. Но это только казалось – кто теперь сидит в камуфляжной форме и лицом с кровоподтёками – для него непонятно. Жизнь все перекрасила.
– Е-у-у, т-о-у оуя рааоууж теее, чоо тт хоучее, – промычал еще раз Николай.
Его противник внимательно посмотрел на него, несколько секунд разглядывал, как тот привязан, а потом подошел и вытащил изо рта кляп. Пленник глубоко задышал.
Антон отошел чуть назад, демонстративно положил на стол автомат АК и рядом большой с зазубринами нож.
– Зачем тебе это нужно было? Почему ты воюешь против своего народа? – спросил он, присаживаясь перед пленником на деревянный с обтертой белой краской стул.
Николаев поднял глаза и в какой-то миг они встретились взглядами. Секундная дуэль глазами. Два противника, два бывших товарища, один обязан другому жизнью, тому, кто находил в нем отдушину. Теперь оба – по разные стороны войны.
– То, что сейчас строится в России, никакого отношения к славянскому миру, к «русской весне», к СССР вообще не имеет. Они хотят насадить это в Украине. Это какая-то помесь фашизма православного… все это неправильно, – проговорил Николай.
– Неправильно? – вскричал Антон. – Ты знаешь, что во Львове бойцов «Беркута» поставили на колени, а потом отправили искупать вину кровью на восток. Так вот, многие из них, прибыв на фронт, сразу же перешли на сторону ополчения и мотивировали свое решение именно публичным унижением – это о чем говорит? Кто фашист?
Пленник опустил глаза. Казалось, он ищет слова, фразы, которыми можно достучаться до друга, проскользнуть мышью в его закрытое сердце.
– Антон, вспомни, как ты тогда меня спас. Разве я враг тебе? Когда мы шли тогда по выработке, ты поддерживал меня, чтобы я не упал, проявил сострадание. Как я мог измениться? Местная власть способствовала всему этому. Криминалитет, регионалы, которые использовали мэров городов, использовали людей, свозили со всей области и создавали массовку для пророссийских митингов. Пока не пошла цепная реакция. На самом деле это проблема, именно порожденная внутри самой области. А Россия подключилась. Это искусственное разделение на овец и баранов. Разве мы были врагами? Я враг тебе? – кричал подвешенный солдат.
Антон прислушивался к своему сердцу, он искал ручейки логики, смысла, которые позволили бы ему честно ответить на этот вопрос. Не перед Колей – перед собой. В воздухе скопилось такое напряжение, словно здесь и сейчас решаются судьбы мира.
Ему хотелось сказать, что да, Коля, ты не враг мне, и как можешь быть врагом, если я стоял между тобой и твоей смертью. Большой поступок это или маленький, но Антон ощущал некую нить, которая тянулась от него к Николаю.
– Ты еще можешь все изменить. Нельзя же воевать за фашистов. Разве так делали наши деды? – спрашивал Антон.
– Мои деды сражались в Советской армии за Украину. Вы говорите «деды воевали». У меня создается впечатление, что они воевали в полиции. Потому что не могут деды-герои породить внуков, которые пытают, убивают, похищают, – ответил Николай.
Еле сдерживая себя, Неделков зашагал по комнате, отсчитывая шаги, как секундная стрелка время. Разве он не видит, что происходит? Как с ним быть? Что делать?
