Только ноющая боль не утихала, а, подобно огню, колыхалась в такт вестям из родины. Это чувство, появившееся с начала Майдана, только усилилось кадрами разрушенных донбасских городов и поселков. Сергей пытался бороться с тяжелым ощущением – реже стал читать новости, чаще выходил гулять по летнему Мюнхену.
Как-то он шел по тротуару и увидел впереди русских туристов. То, что туристы приехали из России, видно не столько по одежде – сколько по лицам. И опять-таки это не зависело ни от красоты или некрасивости людей, нет. То, что выдавало русских туристов – словно надетая маска с заранее понятными штрихами – затененность. Будто на каждое лицо наложена темная вуаль и это обязывает к чему-то – вызывающему поведению, громким разговорам, угрюмости. А иногда – к ненависти.
Сергей шел сзади пары – мужчина и женщина, хорошо одетые, средних лет, явно достатка выше среднего. Он придерживал ее за руку, а она говорила без умолку, возмущалась нравами немцев, вспоминала почему-то Вторую мировую войну, а потом вдруг они увидели в газетном киоске обложку Der Spiegel. На первой странице красовалась надпись: «Остановите Путина сейчас». Пара замерла, потом начала громко переговариваться.
– Вот, суки, они никак не успокоятся, – сказала русская женщину и почему-то ткнула пальцем в своего спутника.
– Только Россия встала с колен, – протянул тот и внезапно запнулся, а потом сказал громче обычного: – Вокруг одни фашисты, что здесь, что в Киеве.
И тут же встретился глазами с Сергеем. Состоялась десятисекундная дуэль взглядами, после чего русский турист брезгливо осмотрел Неделкова, потом дернул жену за руку и пошел прочь.
От неожиданности Сергей остановился. Его сердце застучало мотором, который, казалось, на надрыве вот-вот заглохнет. Он вдруг понял причину своего беспокойства – это столкновение двух миров. В нем самом словно образовался разлом, в который скатывалась его беспечная жизнь, немецкий покой, размеренность дней, а на другой стороне – его родина, раздираемая войной, разрушенные города и тысячи жертв. И он никак не мог осознавать, что находится посередине этих краев. Что заполняет бездну.
Но теперь он смотрел вслед уходящим россиянам и понимал, что война – это всего лишь отражение внутреннего мира этих людей. Они словно застряли в межвременье, где-то на стыке позднего Советского Союза. Он думал, почему так произошло – люди с высшем образованием, в том числе интеллектуалы, которые привыкли размышлять критически, вдруг потеряли связь с реальностью. Что такое пропаганда? Это когда слова заменяют реальность. Слова не очерчивают настоящего положения дел, а всячески их деформируют. Тем самым язык становится как бы туманом для человека, и ему уже сложно разглядеть, где правда, а где ложь. Мутация языка началась с 20-х годов прошлого века. Все эти слова-обманки: перегибы, враги народа и т. д. приучили людей к тому, что слова не имеют того определения, которое должны иметь. Неделков понял – в этом истоки легкости восприятия современной пропаганды – в мутировавшем до чудовищных значений русском языке.
Каждый день, который он проживал в Германии, приносил ему тягучее чувство вины, и Сергей не выдержал – теперь машина мчала его по гладкой бориспольской трассе, а он иногда выхватывал взглядом надписи на рекламных щитах.
В тот же день он поселился в гостинице и вышел на Крещатик, посмотрел на фотографии Евромайдана, выставленные на площади. Он долго ходил по Майдану Незалежности и вдруг у одного стенда заметил стройную девушку в обтягивающем голубом платье. Она стояла и задумчиво смотрела даже не на фотоснимок, а куда-то внутрь него.
– Словно хотите им помочь, отвести от огня, – сказал Сергей и кивнул на изображение митингующих перед стеной пламени.
Девушка обернулась, на секунду замешкалась, а потом посмотрела на незнакомца и улыбнулась. Легкие движения губ дали понять, что знакомство состоялось.
Ее звали Алина Мягкова. Миловидное лицо, полные губы и глаза, которые при улыбке напоминали две темных миндалины. Когда она усмехалась, казалось, что превращается в другого человека – простого и открытого.
В тот вечер они шли по парку Шевченко, он рассказывал историю о брате и тайком подлядывал, как она вздрагивала при каждом пугающем слове. Оказалось, что она тоже рисует, ее картины – это смесь чувств в глубине цветов.
– Искусство – это ведь ветер эмоций, пусть иногда и застывших. Как будто замороженных ощущений. Иногда кажется, что изображение всегда жило вне автора, не в художнике, а где-то вовне, порхало в воздухе. И художник только взял и поймал картину, материализовал ее, – говорила серьезным голосом Алина и смотрела на собеседника.
А когда видела, как задумывается Сергей, ее глаза превращались в кусочки миндаля.
