Прежде, чем спуститься вслед за плосколицым телохранителем, Мирон пошел в душ и долго, с остервенением, скрёбся под горячей водой. Пока не отмыл дочиста всю кровь. А когда он вышел из душа, на кровати ждал подарок: завёрнутые в хрупкую рисовую бумагу бельё, рубашка, брюки, и пиджак — всё высочайшего качества, самых дорогих брендов. Возле двери, на низкой деревянной полочке, стояли начищенные чёрные туфли.
Лимузин, который Субедей вёл с небрежной грацией, был древним и роскошным, как дворец персидского султана. Сиденья были мягкими, а в дверце располагался бар с таким выбором напитков, который Мирон видел только в Плюсе, в дорогой рекламе.
Клонило в сон. Но спать, или тем более пить, он не стал. После слов старика Карамазова о том, что Амели может сварить любую дрянь на походной плитке, принимать что-либо внутрь, пусть даже газированную воду, не хотелось. Во избежание.
— Вы не японец, — сказал Мирон в спину водителя, чтобы не отключиться. — Почему вы работаете на Карамазова?
— Это правда, я — монгол, — кивнул тот бритым затылком, бросив короткий взгляд в зеркальце заднего вида — автомобиль был настолько архаичным, что не имел голо-визорных экранов. — Но это не имеет значения. Сэмпай делает много хорошего.
— Для Монголии?
— В том числе.
Мирон припомнил, что многие заводы Технозон располагаются в монгольских степях. И что неподалёку от Улан-Батора располагается главная стрела для шаттлов Земля — Луна. В документах о строительстве, опубликованных в Плюсе, стояло совсем другое имя, но это ничего не доказывало.
— А что еще? Чем еще интересуется ваш босс?
— Сэмпай очень любопытен. Он интересуется многими вещами.
— И, как правило приобретает их?
— Как правило, — не смутился телохранитель. — А еще он очень хорошо об этих вещах заботиться.
Лав-отель располагался довольно далеко от парка Уэно и монастыря профессора Китано. Транспортный поток двигался неторопливо — Субедей вывел лимузин на предпоследний ярус саб-вея и с такой высоты Мирон смог разглядеть почти весь город.
По далёким тротуарам передвигались муравьиные фигурки людей, здания-роботы поворачивали сенсоры вслед за солнцем, на бульваре Гиндза появилась голограмма гигантской балерины — сделала антраша, и пропала.
Где-то там, — подумал Мирон, — существует тот бар с тремя табуретами и тремя столиками. Вполне возможно, за одним из них сидит Усикава и пьёт своё пиво… Ему тоже не помешало бы выпить. Несмотря на переливание, во рту стоял цепкий привкус сложных полимеров — неприятный, душный и устойчивый.
Что я скажу профессору? — вздохнул он. — Ни Платона, ни Хирохито… Я в очередной раз просрал всё, что имел.
В колокольчик, лежащий на алтаре маленькой кумирни, звонить не пришлось. Там ждал монах. Лысый, неулыбчивый, одетый в рясу шафранного цвета. Руки его были спрятаны в широкие рукава, лицо не выражало ничего хорошего. Увидев Мирона, он молча шагнул внутрь.
За стенами монастыря всё так же цвела сакура. Приятно, что хоть что-то в этой жизни не меняется, — подумал Мирон, шагая по усыпанной лепестками дорожке.
Сёдзи в доме профессора были распахнуты настежь. Наверху, в гостиной с низеньким столиком и жаровней-хибачи никого не было, и Мирон, отыскав узкую дверь за кухней, спустился в подвал. Там тоже царила тишина. Никто не работал с голо-экранами, никто не пил кофе из бумажных стаканчиков. Все собрались у дальней стены, у стойки с серверами.
— А, вот и ты, — наконец Мирон заметил в толпе седую голову профессора. — Иди скорее сюда. У нас тут совещание.
— С кем? — почему-то на ум пришел полковник из русской слободки.
— С твоим братом, конечно. Ну что ты встал? Идём! Платон хочет с тобой поговорить.
2.14
Они считают его чем-то вроде Будды.
— Привет, аллигатор.
Его голос. Такой же, как и при жизни. Приятный баритон плюс чайная ложка надменности и гранёный стакан снисходительного терпения.
— Здорово, крокодил. Как ты там?
— Там — это где?
— Ты понял, что я хочу сказать.
— Ладно. Отвечаю на вопрос: никак. Я не ощущаю течения времени, не чувствую силы тяжести, у меня нет тела, соответственно — гормонов, а следовательно — эмоций. Можно сказать, я ничего не чувствую. Но я мыслю. Значит…
— Слушай, я просто хотел проявить заботу.
— Спасибо. Именно так я это и расцениваю.
— Тогда просто мог бы сказать: нормально, братишка. Только вот соскучился…
— Но я не соскучился. Повторю: здесь нет времени. А значит…
— А, забудь.
Ему стало неудобно от того, что их перепалку слушают посторонние. Причём, затаив дыхание. Ловят каждое слово.
Они считают его чем-то вроде Будды, — догадался Мирон. — Тем, кто принесет в их мир истину… Но они, мать их за ногу, ошибаются. Причём, жестоко.
— Так что с тобой случилось, брат? — спросил он.
Он вспомнил мёртвую голову, затерянную среди таких же мертвецов.
— Сначала я был разобщен, — сказал Платон. Все, кроме Мирона, внимали его голосу так, будто он читал Нагорную проповедь. — Я был фрагментирован триллионами кубитов, разбросанных по всему киберпространству. Я не осознавал себя, как личность. Но потом я увидел тебя и… смог вспомнить.
