Через полминуты посетители трактира могли услышать, как изменившимся, почти испуганным голосом Этли спросил:
- А...а, чего это ты так на меня смотришь, Лавена?
Приближалась зима. Небо сменило цвет с глубокой синевы на бледное неуютное покрывало. Оно окутывало город, временами превращаясь в серую пелену ненастья, грозя снегопадом и бурями. Белые прорехи чистого неба холодили взор, давая понять – благословенное тепло ушло до весны.
Тусклое солнце едва пригревало в послеобеденные часы, да и то, когда небо не покрывала серая дымка непогоды. Но утром и вечером неизменно холодало, а ночи становились по-настоящему морозными. Над крышами домов, убегая ввысь, курились струйки дыма.
Снег, правда, не спешил падать и скрывать барельефы застывшей грязи на улочках Языка. Грязевые рисунки таяли в короткие теплые часы, но к вечеру появлялись вновь. Тонкая изморозь покрывала пороги и окна домов, серебром сверкая в утреннее время. С реки дул холодный ветер.
Сама Велава потемнела, ее волны стали тяжелыми, тягучими и казалось, что великая река через силу тянется к далекому морю, словно умирающий от жажды, из последних сил ползет к нежданно появившемуся роднику.
Этли старался не выходить из дома, он предпочитал сидеть у себя за занавеской с «Запредельем» в руках. Тут же, на небольшой дощечке, Этли приспособил ее вместо стола, располагались чернила, перья и бумага. Тепло от жаровни разливалось по комнате, даря уют. Этли переводил эльфийскую рукопись, не считаясь с приступами тошноты и головокружения. Отрывался от работы только в предобморочном состоянии. Тогда он все прятал и пластом лежал на кровати. Способа избавиться от проклятья он так и не мог обнаружить в книге. Точнее, там вообще ничего не говорилось о проклятье Мириада. Словно эльфы ни разу с ним не сталкивались.
Сомневаясь в собственной памяти, отравленной древней книгой, он перелистывал свои записи. Ничего не найдя в них, вновь брался переводить. А когда воспоминания о смысле прочитанного снова исчезали, он опять брался за переведенные отрывки.
Но не только перевод древней рукописи волновал Этли. Заканчивались деньги. То немногое, что ему удалось скопить, работая на Ностана, он потратил на теплую одежду. Теперь он был обладателем короткого кафтана и треугольной шляпы с узкими полями, но в карманах звенело всего пара марок.
Иногда он думал, правильно ли поступил, потеряв заработок и рассорившись с Ностаном из-за полубезумного орка. И каждый раз убеждался – это один из немногих поступков о которых он может вспоминать с гордостью.
С Таштагом у них сложилось полное взаимопонимание. Как-то само собой, между ними установились доверительные отношения. Каждый понимал: другой знает – жизнь, штука непростая, но есть определенная черта, которую нельзя переходить, какие-бы выгоды не сулило противоположное. Для мирных же горожан они просто были одного поля ягоды – спевшиеся высокомерные головорезы, лишь волей случая вынужденные вести себя смирно.
Удивительно, но мысль о том, что в таверне поселится орк, приняли по-разному, но совсем не так, как ожидал Этли. Он то думал, что придется уговаривать Оттика, может даже надавить на него, но хозяин таверны, подпрыгнув чуть ли не до потолка, сказал: «Веди его, посмотрим на этого чужеземца!». При этом взгляд трактирщика стал похожим на взгляд Ностана, хитрющий и алчный.
Волган прогудел:
- Пускай живет, все равно он будет не самым худшим соседом.
При этом докер бросил на Этли недружелюбный взгляд. Лавена не сказала ничего, да и не дело женщины принимать решения.
Как ни странно, проблема оказалась в Руди. Цирюльник заартачился и даже слышать не хотел о таком соседстве. Дошло до того, что он заявил Оттику:
- Я буду оплачивать за два места, но никаких новых соседей, особенно орков!
- Ты что разбогател? – спросил его Этли.
- Нет, но готов отдать последние деньги, чтобы не видеть здесь дикарей из Оркейна!
- Что тебя беспокоит?
- Орк! – усмехнулся Руди. – Меня беспокоит орк! Дикарь, варвар и людоед.
- Ты ведь образованный человек, Руди, к чему ты повторяешь бабкины россказни? Ты ведь прекрасно знаешь, что орки не людоеды.
- Но все-таки он – дикарь и варвар.
