Сам Пётр в результате сделки на крыше с видом на три кладбища получил собственного голема в роли угрюмого телохранителя и по совместительству личного водителя, автомобиль и новую порцию горького, но вполне ожидаемого опыта: богатство не принесло ему ни радости обладания, ни забвения боли. Но Пётр заблуждался, полагая, что именно деньги стали ниспосланным ему испытанием, которое он не смог пройти достойно, искушением, перед которым снова не устоял. И пока Пётр не осознал ошибку, ему оставалось исполнять роль слепого инструмента в чужих руках, которые действительно искушали — но не его, а другого.
(Если бы алхимик предпочитал романы чернокнижным трактатам, он бы наверняка по достоинству оценил шутку судьбы, в которой Мефистофель и Фауст поменялись местами.)
Разгадка тайны алхимической трансмутации, собственно, и была тем ключом, который подходил к замкам всех тюрем этого мира, включая его собственную темницу сожалений по утраченной любви и упущенным возможностям, в которую Пётр добровольно себя заключил. Он всё ещё не понимал, что и был тем самым философским камнем, который изменял природу всех вещей, превращая один элемент в другой — точно так же, как вместо одной картины окружающей реальности можно нарисовать другую. Пройдет ещё немного времени, и Пётр её нарисует.
От воспоминаний разболелась голова, и той ночью Пётр заснул прямо в лаборатории, опустив пылающий лоб на стол, обитый цинком, а проснулся от выстрелов. Стреляли наверху, топали, что-то неразборчиво кричали, падали на пол, снова стреляли. Пётр протер глаза и с интересом прислушался: хотя ему пришлось недолго общаться с бандитами (гораздо, впрочем, дольше, чем хотелось бы), выстрелов он ещё никогда не слышал. Едва Пётр прислушался, как наверху все стихло, и в напряженной тишине сквозь удары сердца донесся скрип: кто-то спускался в подвал. Судя по тому, как скрипели лестничные доски, шёл довольно грузный человек, а значит, кто-то чужой. Пётр слышал его одышливое дыхание, пока тот стоял за дверью лаборатории, видимо, готовясь войти; сел на стуле прямо и приготовился встретиться взглядом с этим человеком, кто бы он ни был.
Им оказался милиционер, действительно, крайне тучный, а ещё неряшливый: с небритыми щеками, пятнами пота на голубой форменной рубашке под мышками и почти женскими грудями. Фуражку нёс в руке, свободной ладонью вытирая струящийся по лысине пот, а переступив порог, осмотрелся исподлобья. Глубоко посаженные глазки, поблескивающие из-под бровей, цепко ощупали каждый закоулок лаборатории — Петру даже показалось, милиционер увидел, что именно лежит на дне его собственных, Петра, карманов. И этот взгляд, и манера держать фуражку подсказывали, что этот человек не ряженый, он настоящий, как говорили оба Володи, мусор.
— Цэ не сон, — внезапно сказал милиционер, остановившись напротив стола так близко, что Пётр услышал сложный запах пота, нестиранной формы и ещё чего-то сырого, как будто казенное помещение залило водой. — Якщо тобі здається, що це сон, то це не так. Він хоче тобі щось сказати. Послухаєш?
Пётр на всякий случай кивнул. Милиционер тяжко, как будто это был не живой человек, созданный из жира, жадности, уголовного кодекса и широких костей, а механизм наподобие подъемного крана, развернул живот и плечи в сторону двери и махнул рукой. Оставаясь внешне бесстрастным, Пётр напряженно всматривался в дверной проем. Вот появились ботинки, принадлежащие мужчине, он спускался по ступеням медленно, неуверенно пошатываясь, вот его серые брюки. Следом в подвальной полутьме забелела рубашка, с одной стороны испачканная чем-то тёмным. Чтобы разглядеть получше, Пётр протянул руку и включил лампу над столом.
В дверях застыл, послушно ожидая дальнейших указаний, Игорь Борисович: глаза у него не было, половина лица залита кровью, на пиджаке и некогда белой сорочке виднелись крупные рваные дыры. Милиционер снова махнул рукой, Игорь Борисович сделал два осторожных шага и опустился на стул напротив Петра.
— Кажи, — приказал милиционер, вытирая ладонь о форменные штаны.
— Во-первых, я хотел бы сказать спасибо, — выговорил с трудом Игорь Борисович, очевидно испытывая сильную боль, хотя и не подавал вида, все же он авторитетный человек.
(По крайней мере, ещё совсем недавно, какие-то минуты назад, был им.)
— Время йде, — поторопил его жирный страж. — Кажи дальше.
Игорь Борисович медленно повернул к нему лицо, точнее, ту часть лица, которая превратилась в безглазую маску, вылепленную из застывших комьев, но на милиционера это не произвело особого впечатления, видимо, и не такое видал: он спокойно ждал, нелегко, с присвистом, выдыхая воздух из легких, расплющенных жиром.
— А во-вторых, я должен кое-что тебе рассказать. О том, что такое на самом деле ад. Так вот, алхимик: в аду нет ни котлов, ни серы, ни адского огня. Всё это есть в чистилище. Это такая гигантская лаборатория, в которой очищаются души. Это и есть трансмутация, — он улыбнулся краешком рта. — Но мне туда не попасть.
— Кажи коротше, — снова одернул милиционер.
