«Ишь ты, даже деревья вежливые», — немножко с завистью подумала кикимора, вспомнив неотесанных лешаков и голосящих чуть что мавок и русалок. С такими пойди, вежливой побудь — сожрут и не подавятся. Красивые, конечно, веселые, но нахальные…
Безликий ноппэра-бо, пока кикимора восхищалась деревом, уже подошел к дому и приветственно распахнул раздвижные двери. На руке кикиморы с беспокойством завозилась змейка — дар Омононуси. Каукегэн тоже как-то весь неуютно съежился.
— И чего это вы испугались? — спросила кикимора и с удовольствием вдохнула местный воздух. Ей тут почему-то было очень даже неплохо. Почти как дома.
— Ма-ри-онна-сама, ради вас хоть к демону в логово, — смело сказал каукегэн, всячески демонстрируя готовность героически помереть ради хозяйки. Такая у него была японская прошивка — быть готовым умереть. Истинный самурайский дух.
— Ну, раз так, то пошли. Приглашают же, некрасиво отказываться, — сказала кикимора, и, не обращая внимания на мнительного, по ее мнению, Бобика, поднялась по ступеням и вошла в приветственно открытые двери.
Дзашин устал. Великого бога разрушения, войны и смерти до икоты доконали собственные последователи.
Организовали секту, потом культ, поклоняться начали, убивать всех налево и направо, дары приносить, записочки писать, чтобы, значит, получить чуток удачи для своего злодеяния. Дзашин на записочки не отвечал, отмалчивался. Дары не принимал. Вот только силы-то божественные все равно росли на слепой вере как на дрожжах, жаль только, что удовольствия все это давным-давно не приносило.
Дзашин воевал уже много-много веков. Вот как порожден был однажды на заре времен великой богиней Идзанами, умершей матерью всего сущего, так и воевал. А потом что-то так надоело, что сил никаких не было. И бросил великий Дзашин, наводящий ужас на ёкаев, богов и смертных, это неблагодарное дело. Полностью переосмыслил свою жизнь, так сказать.
Пару раз, конечно, с катушек слетал напрочь, было, было такое за долгие века его существования. И проклинали его, и забывали, и снова возрождали. Всякое случалось.
Но то, что сейчас творится — это уже вообще ни в какие рамки.
Ему покоя хочется, умиротворения, чтобы никто не лез, чтобы никто из богов-воителей на его место не целил, чтоб ну просто хоть один несчастный год пожить без интриг и разборок, без жуткой темной ауры, которая вместе с кровью струится по божественным венам. Репутацию хочется подмоченную восстановить, с соседями наконец подружиться. Поточить кухонные ножики, а не катаны, научиться готовить правильный рамен. Складывать философские прекрасные хайку и танка. Рисовать нежную японскую акварель на рисовой белой бумаге. Может, даже пасеку завести, благо, прям возле дома растет дерево-демон Дзюбокко, которое на свежей крови замечательно цветет. А уж свежей крови хватает, ее Дзашину литрами в жертву приносят. Чего делать-то с ней? Солить? Нет, можно, конечно, приготовить анадару, но это было не самое любимое блюдо Дзашина, хоть и деликатес.
Вообще репутация у Дзашина так себе. Оно и неудивительно: лет с тысячу с лишним назад, получив кучу неучтенной маны, Дзашин слетел с катушек и пошел рубить направо и налево. Досталось тогда всем: и людям, и ёкаям. А все потому, что в славной стране Япония, в людском мире, вдруг зародилось совершенно удивительное сословие воинов «сабурахи», что переводилось как «защищать хозяина». «Сабурахи», или самураи, так благозвучнее и понятнее нашему уху, были малые воинственные, и пошла бесконечная череда завоеваний. Во славу Дзашина и господина махали катанами направо и налево, головы с плеч рубали только в путь.
Потом как-то поутихло, и голова у Дзашина в порядок пришла. Надолго. Лет сто назад опять куча последователей появилась, бога войны снова с катушек сорвало, как раз во время печально известных битв это случилось. Меньше тогда стало и ёкаев, и людей. Тогда культ Дзашина расползся не только по Японии, а еще дальше ушел. Страшное дело, страшное… Семь великих богов счастья тогда худо-бедно справились, на Дзашина недоброе затаили, дали ему последний шанс, мол, если повторится такая заварушка, то по-другому придется разговаривать. Дзашин внял.
Вот после этого на много лет настали тишина и покой. Дзашин уже обрадовался, готовился было совсем на покой уйти, запечатать себя в мире ёкаев навсегда, а тут на тебе — культ во имя его создали. Да какой! Пожалуй, даже во время самураев такой воинственности в людях не было.
Росло с каждым днем количество последователей, росла кровавая слава, и аура бога войны становилась все сильнее, все темнее. В мире людей во всяких интернетах пестрело черным его лицо. В черных алтарях храмов не высыхала до конца кровь. Гнили все прибывающие дары.