— Узнал-таки своих! — заговорил, со счастливым видом рассматривая потерянное морским орлом перо. — Гордый, не захотел спускаться ниже, а перо мне для реляции[111] бросил. Хорошая примета. — Он спрятал перо за борт полотняного дорожного кафтана и поставил ногу в стремя. — А теперь трогаемся к морю.
Чем ближе подъезжали они к морскому берегу полуострова, тем реже попадались на пути перелески, густые камыши, ольшаники. Песчаная равнина была покрыта реденькой травой. Только вокруг соляных озер, в ложбинах краснели солеросы[112] да пышно цвел кермек[113], будто голубой дым расстилался по земле.
Возле Ягорлыкского залива встретили казачий разъезд. Бородатый есаул хотел сопровождать генерал-аншефа до ближайшего ретраншемента[114]. Но Суворов категорически отказался от его эскорта.
День уже клонился к вечеру, когда, перебравшись через мелководное озеро с твердым песчаным дном, утомленные далекой дорогой кони вышли к морю. Хотя ветра почти не было, к берегу на всем широченном просторе одна за другой мчались, косматясь белыми пенными гривами, крутые волны.
Справа под старой, корявой маслиной стояла обмазанная сизой озерной глиной избушка, возле которой хлопотал пожилой человек — развешивал на вехах небольшой невод-волокушу. Увидев всадников, рыбак нацепил остатки невода на кол, забитый в стену избушки, и бегом, утопая босыми ногами в сыпучем песке, заспешил к ним.
— Ваше благородие, господин офицер, — подбежал, тяжело дыша, — прошу вас... у меня там... зайдите... он хочет что-то сказать... в самый Кинбурн посылал меня, так это же двадцать верст... Разве я дойду? Прошу вас, господин офицер, — рыбак не разбирался в чинах, — не проезжайте мимо, зайдите! — Его темное, испещренное глубокими морщинами лицо было обескураженным, глаза смотрели умоляюще.
— Кто посылал? Почему в Кинбурн? — спросил Суворов, пытаясь понять, что хочет от него старый рыбак.
— Так матрос же... которого вчера я нашел вон там... — ткнул мужчина узловатым пальцем в берег, где шумел прибой, — ...на бочонке... Думал, утопленник, здесь их иногда выбрасывает волна. А он живой, ваше благородие, так я и приволок его в хату... Малость отошел уже, но очень слаб еще, начисто выбился из сил в море.
Суворов соскочил на песок, подошел к рыбаку.
— Показывай своего матроса.
— Вас будто сам бог послал, господин офицер, — бормотал тот, бредя впереди, — а то — беги в крепость, и ни в какую. Близкий ли свет с моими ногами. Утром здесь казаки проезжали, так я прозевал. С неводом морочился, будь он неладен. Заходите, ваше благородие, — толкнул он низенькую, из просмоленных досок (наверное, от старой лодки) дверь.
Придерживая рукой шпагу, чтобы не зацепилась за косяк, Суворов переступил порог. Ординарец вошел следом. Солнце, приближавшееся уже к своему вечернему пределу, светило прямо в затянутые рыбьим пузырем оконца, и через всю избушку пролегли два светло-золотых луча. В помещении было почти пусто. Возле дверей, у передней стены, темнели сваленные в кучу рыбацкие причиндалы, упиралась острыми зубцами в потолок похожая на вилы-тройники острога-сандола[115], а в противоположном углу на постели из морской травы, покрытой дырявым куском старого паруса, неподвижно лежал юноша. На его худом, с заостренными скулами лице не было ни кровинки. Руки в ссадинах, в темных пятнах синяков лежали на груди, а на местах сорванных ногтей запеклась кровь.
Услышав шаги, юноша раскрыл глаза и некоторое время пристально смотрел в потолок. Суворов подошел ближе и сел на приплюснутый, с двумя медными дужками бочонок, стоявший рядом. Юноша шевельнулся, перевел взгляд на прибывшего и, увидев генеральскую шляпу, которую Суворов держал в руке, шитый шелком камзол под кафтаном, позолоченный эфес шпаги, казалось, еще сильнее побледнел.
— Ваше высокопревосходительство, — дернулся он, пытаясь встать, но голова бессильно упала на постель.
— Лежи, голубчик, — положил ему руку на грудь Суворов. — Как тебя зовут?
— Григорием, ваше высокопревосходительство, — чуть не шепотом отвечал матрос. В его больших, синих, как цветы кермека, глазах застыли страх и печаль. — Я не виноват, ваше высокопревосходительство, — снова начал он, будто в бреду, — что остался в живых, а они, мои товарищи, все там, — слабо махнул рукой, — в море.
— А тебя никто и не обвиняет, — успокоил его Суворов.
— Я увидел пустой анкерок[116] для воды... На волнах, когда фрегат уже утонул, — словно бы и не слышал его матрос. — С полмили, не меньше, плыл за ним... Думал, что уже и не догоню. Вал подсобил, кинул прямо на анкерок. Как я уцепился за дужки — уж и не знаю толком.
— Ага, — подал голос рыбак, который стоял сзади, подпирая спиной притолоку, — вцепился как мертвый. Я так с бочонком и приволок его в хату. Только здесь разжал он пальцы.
— Так что же случилось, Григорий, расскажи, — посуровел генерал-аншеф.
Матрос снова уставился в потолок.
