— Эскадру, ваше высокопревосходительство, буря в море уничтожила, — проговорил он слабым голосом. — Наш фрегат «Крым»... опрокинуло и утопило со всем экипажем. Шквал такой налетел, что света белого не видно было... На «Марии Магдалине» все мачты поломало, пушки срывались в воду, раскалывались борта...
Сбиваясь, повторяясь, он поведал, что успел увидеть до катастрофы фрегата и тогда, когда догонял анкерок. Сказал, что едва пришел в себя и узнал, где он, сразу же хотел передать в Кинбурн, чтобы остерегались турецких кораблей с моря, потому что теперь их некому остановить.
Суворов встал.
— Спасибо, Григорий, что одолел бурю, что добрался до берега, помилуй бог. — Обернулся к ординарцу: — Какие матросы у нас на флоте! Морские орлы! Выздоравливай, голубчик. — Он снова склонился над юношей. — Непременно позабочусь, чтобы тебя повысили в чине.
Матрос с удивлением и восторгом смотрел на невысокого, сухощавого генерал-аншефа, появившегося будто во сне и так сердечно обошедшегося с ним.
— Не беспокойтесь, ваше... — замялся рыбак, не зная уже, как величать ему этого удивительного военного, — севрюжьим жиром отпою матросика, еще сильнее будет.
— Вот и хорошо, — кивнул Александр Васильевич. — А нам с ординарцем постели под маслиной сухой камки. Давно не спал возле моря.
Ночь была теплая, монотонно шумел прибой. Рыбак постарался — насобирал вдоль берега и настелил камки для своих гостей. А сон не брал. Суворов смотрел на звезды, мерцавшие высоко в темном небе, а из головы не выходил рассказ матроса с фрегата «Крым». Александру Васильевичу уже было известно из последнего письма Попова о выходе Севастопольской эскадры в море. Управитель канцелярии Потемкина писал, что князь велел контр-адмиралу Войновичу хотя бы и всем погибнуть, но напасть на турецкий флот и уничтожить его. «Вот тебе и уничтожили, — с болью в душе думал Суворов. — Свои корабли потеряли. Как можно командовать эскадрой, не зная толком ни моря, ни его штормовых ветров, слепо выполняя приказы высших начальников? Каждый командир, а тем более генерал, адмирал, — словно бы доказывал кому-то невидимому, — должен постоянно образовывать себя науками, уметь все предвидеть. Иначе — поражение, позор! Сколько раз говорил Потемкину, что Войнович не способен командовать эскадрой, что его надо заменить энергичным, сведущим командиром, — как об стену горох. И вот дождались. Без боя погубил корабли. Теперь, — понимал Александр Васильевич, — вся надежда на солдатские штыки. И прежде всего здесь, на Кинбурне». Был уверен, что как только Юсуфу-паше сообщат о катастрофе Севастопольской эскадры, так и бросит свои войска на полуостров. И им придется стоять насмерть, потому что... потому что Россия, подумал засыпая, не может быть без Кинбурна.
Разбудил генерал-аншефа топот копыт, ржание коней, гомон людских голосов. Он вынул из кармана часы. Стрелки на белой эмали циферблата показывали час ночи. На берегу, примерно в полутораста саженях от рыбацкой избушки, расположились биваком легкоконные эскадроны, только что проскакавшие мимо. В свете костров, разводившихся в разных концах, мелькали фигуры казаков, головы и крупы коней. Оттуда доносилось позвякивание сбруи, смех, брань — есаул или урядник распекал казака за какую-то провинность.
Постепенно бивачный гомон стихал. Казаки, стреножив коней, рассаживались вокруг костров. Некоторые из них, расстелив чепрак[117] и подложив под голову седло, тут же засыпали. Другие переговаривались, дымили табаком. Завернувшись в плащ, Суворов незаметно подошел к одному костру, где постоянно звучал сдерживаемый смех, и присел сбоку. На него в темноте даже не обратили внимания.
— Так вот я и говорю, — рассказывал приземистый круглолицый казак, жуликовато посматривая щелочками-глазами в разные стороны, — поплыли, значит, они лодкой в лиман ловить рыбу на конский волос. А на дворе стоит ноябрь, холодно. Пока ловили, вода и замерзла. Лодка ни туда ни сюда. Пока не поздно, надо выскакивать и — вброд к берегу.
— А там что, неглубоко? — спросил кто-то.
— Да вот так, — показал приземистый, — чуточку выше пояса. Один прыгнул и чалап-чалап, чалап-чалап — уже и на берегу. Насобирал камыша, кизяка сухого, развел, как мы вот, огонь, разулся, портянки сушит и сам греется.
— А тот же, другой, как? — раздалось несколько голосов.
— Испугался. Сапоги, жалуется, дырявые, боюсь ноги промочить.
— Ха-ха-ха, так ты же говоришь, там выше пояса, — захохотали казаки, — что уж ему те сапоги?
