На этот раз им не салютовали с круч орудийными залпами. Не было громкой музыки, выстроившихся эскадронов в парадных мундирах, не гудели за солдатскими кордонами многолюдные толпы. Две-три кучки зевак, с любопытством рассматривавших суда со странными надстройками, десяток полицейских, мастеровые, строившие пристань, — вот и все, кто встречал опустевшую флотилию. «Днепр», «Буг», «Десну», «Сейм» пришвартовали к деревянному причалу, тянувшемуся от кирпичной четырехугольной башни саженей на двадцать в воду. Другие галеры, дубы бросили якоря вдоль берега, создав нескольковерстный частокол из судовых мачт. Спустили вице-адмиральский вымпел на флагмане. Екатерина, судя по всему, не собиралась уже возвращаться на галеру. Никто не знал, что их ждет впереди, сколько еще будут стоять под этими кручами.
Распространялись разные слухи. Одни утверждали, что галеры здесь не оставят, а через день-два прикажут вести их назад в Киев. Другие божились, будто собственными ушами слышали, что самые крупные суда вытащат воротами на левый, песчаный, берег ниже гирла Самары и повезут на волах вниз, за пороги, а там снова поставят на воду.
— Сколько же волов для этого надо?
— А где же возы такие делают — на тыщу пудов? — смеясь, спрашивали у них маловеры.
Были и такие, которые никуда не стремились. Они не против бы и до зимы стоять. Кое-как кормят, тепло, уютно. Куда порываться и зачем? Ниже — опасные пороги. Идти вверх, против течения, боже упаси! Руки поотнимаются. Не подгоняли время, пускай себе тянется — чем дольше, тем лучше.
А Петро места себе не находил. Его угнетала неизвестность, неопределенность теперешнего положения. Твердо знал, что назад не вернется, даже если его силой будут заставлять. Решится на любой поступок, чтобы продолжать свой путь.
Ивану было легче. Он быстро подружился на берегу с мастеровыми, расспросил их о строительстве Екатеринослава, поинтересовался, для чего возвели на пристани высокую каменную башню, которая так полюбилась речным чайкам. Каменщики объяснили, что якобы царица со своими приближенными собиралась осмотреть с этой башни Днепр, острова, левый берег напротив строящегося города. Но, наверное, передумала. А они и рады — меньше толчеи, можно с людьми поговорить, трубками подымить. А то ведь прогонят всех, наставят караульных с ружьями — не подступишься к пристани.
Субботним вечером всем матросам и гребцам-волонтерам объявили монаршью милость: они могут присутствовать в воскресенье утром, то есть завтра, на закладке Преображенского собора в Екатеринославе.
— Пойдем, голуби, — сказал Гнат Перейма, — посмотрим, как наша казацкая Половица становится большим городом. Слыхали, теперь уже в ней возводят каменные здания, а на моей памяти самым крупным домом на горе была хата на две половины бывшего есаула Лазаря Глобы. Так он ведь зажиточный человек был: имел целую рощу плодоносящих деревьев, две водяные мельницы под скалой и валюшу[90] на байдаках. Зарабатывал на валянии овечьей шерсти.
— Говорят, продал все Потемкину за пятьсот целковых. Князь нанял какого-то Гульбана или Гульдана, черт его знает, и велел посадить на подворье Глобы аглицкий сад. А там, где хата стояла, дворец себе начал строить, — пересказывал Сошенко услышанное на пристани от мастеровых. — Хотел взглянуть, как строят, но меня не пустили. Царицу ждут.
— Не убивайся, голубчик, — успокоил его Перейма, — увидишь. Церковь тоже на горе поставят, чтобы князю удобно было. Ступил два шага — и молись.
— Он что, всю слободу купил? — спросил Петро, вспомнив давний ночлег с Андреем Чигрином в уютном сеннике Остапа Мандрики. До сих пор еще перед глазами стояли беленная известью хата приветливого слобожанина, неогороженные левады, поросшие кустами мелколесья широкие овраги, где в густой траве зрело огромное множество ягод. Будто дохнуло терпким запахом лугов, на которых косили черные от летнего загара половичане.
— А зачем ему покупать? — поднял исклеванное оспой лицо Перейма. — Велела царица строить город — вот и строит. Разве лишь за старую хату дадут какой-нибудь грош хозяину, а землю князь и так своей считает, слышали же, как он называется — наместник, то есть саму императрицу Екатерину замещает здесь, — ткнул вниз коротким узловатым пальцем. Петро слушал тихий, воркующий голос седого боцмана, а у самого не выходило из головы, как они с Чигрино покинув тогда Половицу, едва не попали в новую беду.
...Понравилось им тут, у Днепра, — не так печет солнце, как в степи, сладкой земляники от пуза, воля, которой они так жаждали. Может, потому и не спешили, как и советовал Остап Мандрика, в Новоселицу наниматься в чужую упряжку. Пошли вдоль берега вниз, выменивая у крестьян и рыбаков харч за плетеные корзинки. Так и шли, пока не очутились напротив большого, покрытого лесом острова, тянувшегося версты на четыре вдоль берега. Он сразу же привлек их внимание. Сизые, будто задымленные, лозняки, развесистые дубы и ольха, заросли ежевики, дикого винограда и хмеля манили к себе прохладой, уютом, той дикой таинственностью, которая всегда разжигает мальчишескую фантазию.
