— Тебе, Ярема, лишь бы шутить, — назвал его по имени Перейма, — а нам еще в Кинбурн надобно идти, в лиман.
— Кто шутит? — словно бы даже обиделся плотогон. — Сам слыхал позавчера от Шестака, новокайдацкого городничего, что ваши байдаки, или как их там — галеры, никуда уже не пойдут, потому что на порогах им амба...
— А он сам, голубчик, ходил когда-нибудь через пороги? — мягко спросил Перейма.
— Не знаю, — ответил Ярема.
— Вот видишь, а я ходил. И не раз.
— Ну и что из того, а царица велит, и будете стоять. Разве не в слыхал? Отсюда она к морю степью поедет.
— Пускай себе едет, а мы поплывем, — стоял на своем Гнат. — Потому как суда имеем. Кто же их бросит, голубчик мой?
И его спокойный тон, уверенность, хотя Петро уже и наслушался многих неутешительных разговоров о судьбе флотилии, заронили в душу искру надежды.
Смотреть не на что было. Впереди за людским скопищем виднелся только белый островерхий шатер и посверкивали на солнце поповские ризы. Но вот из шатра вышла низенькая, располневшая женщина в длинном серо-голубом наряде под руку с каким-то долговязым господином. Все, кто стоял поблизости от шатра, попятились и будто переломились в пояснице. А те двое, ступив несколько шагов, начали спускаться, словно бы проваливаться сквозь землю. Первой исчезла женщина, потом скрылась и голова долговязого господина.
— Ну что, Гнат, я же говорил, куда ей на те бешеные водовороты! — стрельнув из-под бровей оживленными глазами, прошептал Ярема. — Распилят ваши дубы на дрова, еще и погреются.
Петро не стал прислушиваться, что ответит плотогону их рассудительный боцман. Понимал, что Ярема умышленно поддевает старика, но ведь и самого уже охватывало сомнение: кто же отважится преодолевать на таких судах хотя бы Ненасытец.
Когда же вернулись на галеру, услышал от Сошенко, который успел на горе и возводимый дворец рассмотреть, и с людьми перемолвиться, будто нашлись такие смельчаки, которые согласились провести их галеры к Александровской крепости через все преграды и водовороты. Хотя сам князь Потемкин уже распорядился оставить флотилию здесь — послушался Екатерину.
— Что ж, пускай проводят, — сказал Иван, — а мы с тобой, браток, уже прибились к своему берегу. Остаемся. Я расспрашивал тут многих и узнал, что на горе собираются строить большое каменное здание, где всем наукам обучать будут и музыке тоже. Называться оно будет как-то чудно, я и не запомнил толком. То ли как вертеп, то ли универтет. Одним словом, бурса. Так вот, каменщики здесь хорошие,и по камню и по кирпичу. А мастеров, которые петрили бы в отделке здания внутри, нет. Ишут где-то среди немцев. А зачем искать? Я ведь церкви в Киеве строил. Кумекаю в этом деле. И тебя научу, браток, — положил свою шершавую ладонь на плечо Бондаренко. — Давай останемся!
Петро с благодарностью посмотрел в глаза товарищу.
— Трудно с тобой расставаться, Иван, — сказал, сдерживая волнение, потому что хотя и ждал этого разговора, но не был еще готов к нему. — И все-таки я должен плыть дальше, в Кинбурн. Тут уже недалеко, рукой подать. А когда разыщу Андрея Чигрина — вернемся вдвоем.
— А может, он где-нибудь здесь, в Екатеринославе? — высказал предположение Сошенко. — Видел же, вон как размахнулся Катеринич одноглазый, город затеял на целых двадцать верст, легко говорить, а сколько рук надо!
— Все может быть, — согласился с ним Петро. — Но знаю, что он порывался к морю, на свой полуостров, а еще хотел побывать на Гарде, где жил в детстве с дядькой. Думал даже разыскать его, хотя я в это мало верю — навряд ли дядька Илько Суперека вернулся с турецкой войны.
Они до утра так и не сомкнули глаз. Вспоминали Киев, долгие зимние вечера на Куреневке, Глицу, старого лирника, нелегкий переход на веслах до этой екатеринославской пристани. Не прошло и полгода, как впервые увиделись, а казалось каждому, будто знакомы уже много лет. Может, потому и не коснулись в беседе дальнейшего путешествия Петра. Были уверены, что расстаются ненадолго.
Чигрин не вернулся в каменоломни. Как только вытащили на берег последний валун, Кирилл Иванович снарядил его на лодке в Старый Кодак в распоряжение полковника Фалиева. Объяснил, что там якобы расчищают пороги, готовят в них проходы для судов царской флотилии и что Фалиеву как раз и нужны люди, свободно чувствующие себя на воде.
«Выходит, видел этот человек не только мою работу, но и ночные заплывы на быстрину Днепра», — думал Андрей, гребя вдоль залитого весенним половодьем острова, где его с Петром еще в детстве чуть было не погубил коварный горбун-волокрад. На острове с поредевшими деревьями (самые толстые дубы свезли, наверное, на екатеринославские лесопильни) и следа не осталось от той избушки, риги, спрятанных в зарослях. Словно бы и не существовало там человеческого жилья. А вот справа, на пологом берегу, где когда-то только седел чернобыльник, появилось село, поднялся над камышовыми плетнями колодезный журавль.
