- Ты не понимаешь, да? Ты всё еще не понимаешь? И никогда не поймешь, даже если написать это через всю улицу огромными буквами? …Если Ты, Мой Бог!... – голос его дрожал, - Если ТЫ... будешь бить… Маленького Юрку! Значит, никому из нас… и вообще всему этому миру… не стоило… появляться на свет! Значит, у меня ничего нет! И никогда не было! Ни-че-го!
Широким, яростным движением он смел со стола любовно накрытый ужин. Тарелки и чашки со звоном посыпались на пол. Осколки веером брызнули в стены. Один нож, медленно вращаясь, задержался на краю стола. Отшвырнув табуретку, он сдёрнул с открытой полки лежащие там Олеговы грипады* и ножом с размаху пригвоздил их к столу.
- Мне ничего тогда не надо, понял!!!? – он кромсал и резал прорезиненную ткань, клочья синтепона взлетали белёсыми хлопьями. – Понял? ПОНЯЛ!?!? Я не могу с этим жить! – он бросил нож в раковину и вышел.
- Минька! – ринулся за ним Олег. – Стой! – но голос изменил ему, сорвавшись в едва слышный шепот.
Щелкнул замок. Олег выбежал в прихожую, рванул дверь. На лестничной площадке никого не было: не дожидаясь лифта, Мишка торопливо сбегАл по ступеням. Олег, словно во сне, вернулся на кухню. Под ногой хрустнули осколки. Он посмотрел на истерзанные лоскуты, когда-то бывшие его перчатками, взял из раковины нож и начал медленно полосовать лезвием свои ладони – секунду назад еще нежные, ласковые ладони, которые больше уже не нужны его Миньке.
Разрезы взбухали алыми каплями. Прочертив несколько полос, он переложил нож в другую руку, и только тогда боль и ощущение крови, скользящей на рукоятке, добрались до его сознания. Он провел еще одну саднящую черту через пальцы и обессиленно опустился на пол. Мягко щелкнувшего дверного замка он не услышал.
Мишка виновато и робко вошел в прихожую. Тихо прошел по коридору, остановился на пороге кухни. Потом увидел сразу всё: Олега, сидящего на полу, нож, кровь на его руках. Бросился к нему, падая на колени и прижимая к себе его голову:
- Лёля! Ты с ума сошел? – забрал, отбросил нож. – Сильно? Вены? Скорую?
Олег, глядя куда-то вдаль, мимо него, отрицательно качал головой.
- Глупый. Глупый. Родной! – Мишка, привстав на колено и не отпуская Олегова плеча, выдернул одну из полок, достал оттуда аптечку, ту самую, когда-то принесенную Игорем. Зубами вскрыл бинт, достал перекись водорода. – Дай сюда!
В Таджикистане старшине Самсонову не раз приходилось бинтовать огнестрел. Он видел тела, развороченные осколочными снарядами. А после ранения сам полчаса лежал под чернильным душным покрывалом южной ночи, вжимая себе под ребра набрякший кровью ИПП*, боролся с наплывающим беспамятством и не знал, идет ли к нему помощь. Поэтому сейчас он умело и быстро обмыл руки любимого и стал накладывать повязку. Покосился Олегу в лицо:
- Больно? Сейчас дам что-нибудь… анальгин.
Но Олег безучастно качал головой. Мишка затянул раны, бережно уложил перевязанные кисти к себе на колени, накрыл своими ладонями и наклонился, укрывая, защищая их грудью от этого мира.
- Я люблю тебя – любого! – заговорил он, опускаясь лицом всё ближе к бинтам и слабея от слез. – Давай Юрку бросим. Просто бросим и всё! Деньгами будем помогать, а встречаться – нет. Его Светка вырастит: он уже не маленький, она его любит. Может, я когда им помогу, а тебе и знать этого не обязательно. А меня – бей, если тебе надо! Я вон какой здоровый, что мне станет!?
- Нет, – голос Олега был отрешенным. - Если ты мне не веришь, то – всё!...
Мишка собирался сказать что-то неискреннее, утешающе-слащавое, что говорят маленьким детям и безнадежным больным, но, подняв взгляд, встретил переполненные отчаянной боли глаза Олега и осекся. И потом сказал очень твердо и очень серьезно:
- Лёль, давай ты мне всё расскажешь. Всю правду. С самого начала.
- Я ни разу его не ударил, - Олег вздрагивал от начинающей бить его плечи лихорадки. - НИ РАЗУ. Никогда. Я скорее покончу с собой, чем подниму на него руку. Ты на нем синяки искал? Тогда, у Игоря.
Мишка опустил глаза и молчал. Но Олег требовательно повысил голос:
- Искал?
- Да, - тихо выдохнул Мишка.
- Нашел?
- Нет.
- Их не было. И быть не могло. Это – мамины страхи. И Наташкины. И как-то они еще стали твоими. Я сам всё время жил под этим страхом. Оттого и детей не хотел. …Знаешь, я всё тебе расскажу. Но только… когда темно станет, ладно? Я не могу при свете.
- Темно теперь в августе станет. Белые ночи же!
- Ну… подождем.
- Ладно. А сейчас едем к Игорю. Там один порез – глубокий, нужно шить.
* * *
Бывают дни, когда начинаешь хуже думать о человечестве.
Смена у Игоря выдалась муторной. Едва он расписался в журнале дежурств и переоделся в спецуху, как приняли звонок из ресторана: на юбилее высокопоставленного чиновника у одного из гостей случился приступ панкреатита. Круглощекого молодого мужика рвало и колотило от боли и страха. Игорь ставил ему но-шпу, пристраивал под дорогой пиджак пакет со льдом и думал: это сколько ж надо было выжрать к семи часам вечера, чтоб так скрутило?!
Мусоля в руке большую купюру, подошел именинник:
- Что с ним, Док?
- Госпитализируем. Хирурги скажут.
