Проснувшись, я почувствовал себя Дэвидом Иннесом, персонажем прочитанного мной романа Эдгара Райса Берроуза. Мне нравилось чувствовать себя Дэвидом Иннесом, потому что он был сильным, смелым и честным – то есть обладал всеми теми качествами, которые я хотел бы иметь, но не имел.
В книге Берроуза он жил в центре Земли, где вечно светило солнце. Оно представляло собой шар из чего-то вроде лавы, висевший над их миром, который находился в центре Земли. Таким образом, обитатели этого мира никогда не знали, который час, поскольку их солнце не двигалось, и ночь никогда не наступала.
Спали ли они по восемь часов?
Или по восемь лет?
В Пеллюсидаре никогда этого не знаешь.
(Сейчас я сделаю отступление, которое не имеет никакого отношения к моей дискуссии о свете и дне, ночи и темноте, но, блин, оно не идет у меня из головы, поэтому вот оно:
Как и здесь, в Пеллюсидаре – там, внизу, в центре мира, – нужно было остерегаться чудовищ-людоедов. Считайте это напоминанием и еще одной причиной, которая сближает меня со старым добрым Дэвидом Иннесом).
Вернемся к тому, насколько трудно отличить истинный день от ложного, как в Пеллюсидаре.
Отчасти как там.
Здесь, в этом мире, где свет меняется, но отсутствует измерение времени, ощущения были такими же. Это все сильнее сбивает с толку, будто какое-то устройство выходит из строя, требуется замена предохранителя или вроде того.
И это немного пугает (а что здесь не пугает?). Время от времени раздается шипение, и свет внезапно исчезает (фильмы тут же прерываются). Становится темно, темно запредельно, просто черным-черно. Потом кто-то вливает в тьму немного света, и запредельная чернота становится обычной темнотой. Старой доброй ночной темнотой.
(Черт возьми, я даже рад этому. Вижу в этой темноте свои руки, как между пальцами клубятся тени, когда держишь руку перед лицом. При том, что раньше, поднося ее к лицу, я не мог ее видеть.)
А что, если (извечный вопрос) предохранитель сгорит, и свет не вернется? И мы будем сидеть здесь, слушая лишь дыхание друг друга, чувствуя прикосновения рук друг друга, и делясь друг с другом вшами и блохами.
Я думаю, что произошло бы плохое.
Эй. А что, если предохранитель уничтожит весь климат и останется лишь пустота?
П-У-С-Т-О-Т-А.
Думаю, это будет не очень хорошо.
Но пока вы можете разжечь костер и приготовить еду, а солнце может взойти и сесть, снова взойти и сесть, прежде чем вы доедите свою порцию динозаврьих яиц на какой-нибудь склизкой зелени или горсть личинок с грязными кореньями.
И когда вы будете готовить еду в следующий раз, будет казаться, что этот день или ночь длится вечно.
Когда наступает ночь, можно посмотреть кино.
Кинокартины, как мы, интеллектуалы, их называем.
Они идут с момента наступления темноты до момента ее исчезновения. Пульсирующий свет, демонстрирующий зверства, совершаемые с помощью бензопил и электроинструментов. Когда-то это казалось мне забавным. Теперь я вижу в этом слишком много реальной жизни, и пусть это стало таким же привычным, как коричневая родинка на головке моего члена. Ну, или с левой его стороны. Ты же понимаешь, о чем я, мистер Дневник. Старый сучий дневник. Кем бы ты ни был, ты состоишь из тетрадей для записей, из разрозненных страниц, корешков конвертов и тому подобного, написан карандашом, чернилами, мелком, углем и тушью, плотно завернут и засунут в рюкзак, найденный на заднем сиденье автомобиля рядом с останками мертвого тела.
Собственно, это был скелет. Маленький. Какой-то кретин взял ребенка на ночной сеанс ужасов. Это был не совсем скелет. А тело, будто состоящее из каких-то лохмотьев. Оказалось, что лохмотья – это плоть, большая часть которой была содрана с костей и съедена. Кости были расколоты, костный мозг высосан. При виде подобного я уже не испытывал особого ужаса. Я знал, что стоит лишь слегка подтолкнуть меня, слегка изменить эмоциональный климат у меня голове, и я тоже буду рвать плоть и раскалывать кости, грызть мясо, высасывать костный мозг, как шоколадный коктейль через соломинку.
Но фильмы. Их никак не выключить. Мы думали о том, чтобы снести экран, но, честно говоря, эта идея нас пугает. Без экрана и фильмов ночью будет очень мало света, и это только в том случае, если взойдет луна (иногда, когда она всходит, мы слышим скрип, будто кто-то поднимает ее на небо с помощью шкивов и цепей). Если же она перестанет всходить, если механизмы, находящиеся там, за небесным занавесом, износятся и перестанут работать, то ночью мы останемся без света. А без света здесь очень страшно.
Что, если свет больше не вернется? И вот мы сидим. В темноте. Изредка при свете костра, но в основном – в темноте.
Это не очень хорошо.
А еще есть звуки.
Я уже не смогу обходиться без них.
Я привык к крикам, воплям и дурацким диалогам из всех этих фильмов.
Они – как мамина колыбельная на ночь.
