«Открытые источники» могли бы добавить, что в годы Гражданской войны Кулешов возглавлял секцию хроники и перемонтажа во Всероссийском фото- и киноотделе Народного комиссариата просвещения. «Руководил документальными съемками на полях сражений».
В 1919 Кулешов возглавил учебную мастерскую в Госкино-школе. Ученики – тогда – Всеволод Пудовкин, Борис Барнет, Сергей Комаров…
Пленки – по общей бедности – у них не было. Добиваясь предельной пластической выразительности, как будто ограниченной рамками несуществующего экрана, двадцатилетний учитель ставил с ними кино без пленки. На «площадке». С кинематографической игрой и учетом будущего монтажа.
Наиболее выразительной в своей необычной пластике была ученица – Александра Хохлова.
«За прошлое увлечение так называемым формализмом Кулешова здорово били, – пишет в своих воспоминаниях Андрей Хржановский, – его исключали отовсюду, отстраняли от всего… С каждым новым набором студентов он ставил великую пьесу Брехта “Жизнь Галилея”, для того чтобы устами героя сказать – прежде всего самому себе, – что “все-таки она вертится”…
Как-то на улице, на переходе между студией Горького, где находилась учебная студия ВГИКа, и недавно построенным новым зданием института, мы увидели сутулого старика с длинными волосами, в охотничьей куртке. И догадались, что это и был Кулешов. Догадались, потому что рядом с ним была она.
Она была почти на голову выше его, с огненно-рыжими, чтобы не сказать ярко-красными, крашеными волосами, на длинных худых ногах в короткой юбке, а на груди у нее болтался на шнурке компас.
Мы знали, что наш педагог по актерскому мастерству Александра Сергеевна Хохлова является внучкой Павла Третьякова и дочкой Сергея Боткина и что на рисунке Валентина Серова из Третьяковской галереи “Девочки Боткины” изображена она, Александра Сергеевна.
Она курила, вставляя сигарету в длинный мундштук, и это еще более удлиняло ее и без того длинные руки…»[52]
Добавлю к тому, что написал Хржановский: длинными были и невероятные ноги! Все в ней было невероятно. И глаза. И удивительная, сумасшедшей красоты некрасота лица. И каждое, как будто ломанное движение…
Когда она останавливалась на вгиковской лестнице, чтобы, ни на кого не обращая внимания, подняв юбку, поправить подвязку на чулке, мы замирали, не в силах оторвать от нее взгляды. Это был кадр из немого кино в исполнении странной звезды экрана.
И никто не смеялся, никто не ерничал…
У меня была возможность близко видеть Кулешова не только в коридорах института. По тогдашней программе у нас, сценаристов, читался – в течение одного семестра – курс «основ кинорежиссуры». Вел этот курс Лев Владимир Кулешов.
Мы слушали его невнимательно. «Эффект Кулешова»? Сцепление двух кадров создает некий третий смысл? Да зачем нам это? Мы не режиссеры!
Дураки! Как я сейчас жалею, что плохо его слушал!
В своей легкомысленности и малой все-таки еще осведомленности мы не понимали, кто на самом деле этот сидящий перед нами в аудитории, как нам тогда казалось, глубокий старик. А ведь он, как и Дэвид Гриффит, «отец» параллельного монтажа, режиссер «Нетерпимости», «Рождения нации», заложил основу современного кинематографа.
