Оглянувшись на вопль профессора, я увидел, что соседнее место, где сидел паренёк, опустело. Он скрючился на полу, и кто-то в невменяемом состоянии уже топтался по его руке. Я рывком подхватил парня за плечи, поддерживая его одной рукой, а другой – сграбастал потрясённого Тота, пробираясь к более-менее свободному пространству у печки. Как только я усадил парня (кажется, его звали Мико) в безопасный закуток между стенкой и печью, дверь распахнулась и в без того тесную каморку влетели еще около пяти людей-кинокефалов. Трое остались у дверей, а двое протиснулись в середину комнаты, к мешкам, возле которых мы только что находились. Сквозь толпу вглядываясь в говорившего, я разглядел только его руку, поднятую вверх с маленьким чёрным мешочком в ней. После громогласной тирады толпа, загудев, стала продвигаться к говорившему. Видимо, он поставил отравленных в совершенно безвыходное положение. Профессор подтвердил мою догадку.
– Нам надо сделать вид, что и мы больны, жаждем лекарства, чтобы они не догадались о нашем здравии, – чуть слышно, одними губами предложил Тот. Я коротко повёл ушами. Негодяи совершили хитрый ход. Чутьё людей-кинокефалов всегда предупреждает об инородных веществах, сигнализирует об опасности, но уловить негативные вещества, накопленные естественным процессом, наше чутьё не в силах. Поэтому при всей невозможности отравления людей-кинокефалов, это всё-таки возможно. Правда, где они добыли столько коллоидных куропаток? И почему нельзя было заставить пытками съесть то, что нам подносили под «противоядием»? Или посчитали, что добровольный метод проще?
Отвлёкшись на мысли, я не заметил, как наше трио (я поддерживал Мико за плечи) протолкнулось к мерзавцам, раздающим «исцеляющую манну». Профессор, шедший рядом, согнулся в три погибели и начал тихо постанывать. Посмотрев на него, я вдруг понял, что, задумавшись, совсем не притворяюсь. Начав подвывать, я спохватился вовремя. Надзиратель ничего не заметил, всыпав мне в руку щепотку белого, как мел, порошка. На долю секунды порошковая дымка окутала мою ладонь, и воздух наполнился сладостью и перцем. Потянуло в сон. Сквозь дрёму я успел заметить на узких мордах пленителей защитные маски. Значит, и дышать этой гадостью было опасно. Я отвернулся, сделав вид, что тщательно облизываю руку, на деле – стрясывая крупинки, стараясь их не вдыхать. Тот следом за мной проделал то же самое. У Мико не было сил стоять, и он сидел между нами, с вожделением натирая до дыр свою ладонь языком. У профессора тоже истощились силы, и он опустился на пол рядом с парнем. Порошок начал своё действие. Толпа вокруг исчезла, заняв горизонтальное положение на полу, лишь та хорошо одетая парочка продолжала судорожно хвататься за ребра. Похоже, боль скрутила их так, что они не могли сделать и пару шагов для её предотвращения. Вдруг меня грубо отпихнули в сторону, и псы в масках, переступая через тела уснувших, приблизились к корчившимся. Мои ноги подкосились, и не удержавшись, я повалился назад. Всхлипы прекратились, теперь спали все. С усилием отогнав забытье, я приоткрыл глаза. Пленители возвышались над своими жертвами, вслушивались в сон. У меня никак не получалось их учуять – повсюду царил этот приторный дурман! Единственное, что уловило моё внимание – странные крокодиловые маски… Между собой длинномордые не перемолвились ни словом, так и удалившись в полном молчании. Осознание того, что я не сплю и напрямую являюсь частью происходившего бреда, очистило разум. Животные эмоции отхлынули. Как гром пророкотал замок. Теперь мы одни. Попытавшись открыть глаза, с удивлением понял, что это невозможно.
– Профессор… – позвал я, и зов мой тяжким вздохом замер в тишине. Ни на что больше сил не осталось, в том числе и на раздумья. Разве только на мысль, что происходившее напоминает жуткий жертвенный обряд… Формирование этой мысли было настолько спонтанным и реальным, что на мгновение она пробудила меня, но в бодрости не удержала. Веки мои отяжелели, и я снова провалился во тьму.
Ледяной ветер укутывает, холодит кости, сжимает внутренние органы, добирается до сердца. Всё существо моё требует сбросить оковы сна, дабы лёд не заковал сердце в панцирь, который не пробьёт и ледяной молот. Открыть глаза. Но это чертовски трудно, невозможно… Хочется свернуться калачиком, потеплее укутаться в одеяло и забыться, как в детстве… но в детстве я пробуждался легко, что же мешает сделать это сейчас?
Грубый толчок разрешил трудность пробуждения. Теперь сердцу моему ничего не угрожало, но зато дала знать о себе голова, грозившая разорваться на части. Приподнявшись на локтях, я припомнил ужасы вчерашнего дня и задачу сегодняшнего – вырваться из этого кошмара.