— Так он Жекин и Тонин отец? — спросил Марат с проснувшимся интересом. До этого он слушал вполуха, думая о предстоящем разоблачении истца. Вообще, Марату труднее всего было отличать в беседах с женщинами на воле — а говорили они слишком много! — случайно вылетевшие слова от сказанных в расчете на то, что их услышат. Последние он привык игнорировать. Но если в заключении можно было отключать слух от нотаций надзирательниц, то на воле Марат ловил себя на том, что по привычке вовсе не слушает женщин — если, конечно, не ведет допрос, — а это было опрометчиво.
— Ну да, — воскликнула Эля, — а то чей же?! И хотя он не заслуживает такого имени, Глухой зачастую подчеркивает свое родство тем, что напыщенно называет дочерей полным именем. Особенно фальшиво это звучит по отношению к младшей: Антонина Германовна! Скажите пожалуйста! А Антонине Германовне — шестнадцать лет! И, конечно, она предпочла бы, чтобы ее звали просто Тонькой, но пускали нырять в море с буны, тогда как ей из-за порока сердца навеки запрещено многое из позволенного всем нормальным людям. И, наконец, что это вообще за отчество — Германовна! Спасибо, что не Адольфовна! Никогда Эля не слышала, чтобы из мужчин с такими вычурными именами, как Герман Степанович, получались хорошие отцы. Имя должно быть надежно — вот Элиного отца зовут Александр. Но хотя он хороший семьянин — никогда никуда из дома не уезжал — и хотя он не считает Элю несмышленышем, всё-таки не позволяет себе тешить свое мелкое родительское тщеславие, называя ее «Эльвира Александровна». А звучит-то куда изысканнее и солиднее, чем Евгения или Антонина Германовна!
Увлекшись развитием своей теории, девочка стала допытываться, как отчество Марата.
— Навуходоносорович! — брякнул Марат, и оба рассмеялись.
Он бесстрастно отметил, что гербарием, который ей помогали делать Глухой и больная девушка, Эля, несмотря на свои выпады против них, не побрезговала. Хотя Марат со всей очевидностью установил, что Глухой, без сомнения, не истец, однако на этот раз он куда внимательнее выслушивал показания девочки, надеясь извлечь из них какую-нибудь неожиданно полезную для себя информацию. Тем более что петля событий, раскрутившись, вновь возвращала его к убийству Адика и Крабу.
А малолетняя старушка продолжала задорно злословить:
— Ты знаешь, что Жека считает сестру с бабкой косвенными виновницами смерти матери, после чего вся их семья и лопнула, точно мыльный пузырь? Шестнадцать лет назад семья была полной и счастливой, двухлетка Жека росла рядом с отцом, матерью и бабушкой, но однажды неугомонная Александра Тихоновна засобиралась в горы на сбор майского чая и потянула с собой дочь, которая была на седьмом месяце беременности. Побуждения были понятны и разумны: обеспечить себя на весь год отменным чаем домашней вялки и сушки, а заодно сэкономить на этом копейку для семейного бюджета ожидающей скорого прибавления семьи. Однако на солнцепеке чайной плантации среди густых кустов, увитых колючей ожиной до того, что не видно земли, беременную женщину ужалила змея — никто даже не видел какая. В итоге случились преждевременные роды: Тоня появилась на свет с врожденным пороком сердца, а мать скончалась. Между зятем и тещей образовалась трещина, приведшая в конце концов к бегству отца из семьи. Нелепая случайность — и вот результат: семья развалилась, все ненавидят друг друга, живут, точно скорпионы в банке. Болезнь Тони постоянно отодвигает Жеку на второй план. Баба Шура требует от старшей внучки всё новых и новых жертв, она даже изобретала их, но зачастую они оказывались бессмысленны. Были и мелочи особенно обидные: помада, которую Жеке в школе ретивые учительницы перед всем классом вытирали с губ, а тушь с ресниц удаляли в умывальнике, Тоня же под охраной недуга пудрилась и макияжилась как ей заблагорассудится. Представляешь, как это обидно для девушки! — восклицала Эля. — Ей — нельзя, а младшей сестре — можно! Конечно, она рвется убежать со Стерхом на край света! А тут вдруг художник рисует не ее, а сестрицу, и Адик, которого она примерно ждала из тюрьмы, оказывается, писал Тоньке письма до востребования.
— Вот как? — удивился Марат. — Разве вор интересовался сердечницей?
— Неизвестно, может, он приставил ее к Жеке соглядатаем, а Тоне, да и Жеке, показалось, что она заинтересовала Адика как женщина. Баба Шура случайно нашла письмо с зоны, из которого стало ясно, что это отнюдь не первое его послание к Антонине. А той-то терять нечего, для кого хранить себя — для гробовых червей, что ли? Вот бабка и постаралась преподнести негодяю, как только он вернулся, мою мамку на блюдечке… Старая сводня! Внучек-то жалко — обеих. А сдыхов — не жаль. А тут — вон какой пердимонокль вышел!
— Перди… что? — заискивающе спросил Марат, нарочито выделив из слова его нецензурную часть. Он даже прикрыл ладошкой один глаз и хохотнул, но на этот раз Эля не поддержала его — она хмурилась, на глазах блестели слёзы.
