Но ответы соседки ни в чём его не убедили — ведь и она могла состоять в заговоре. «Не верь, не бойся, не проси, — поучал старший узник Петрик. — И — не беги». Нет, бежать Марат не собирался, это другие бежали. И верить соседке он тоже до конца не мог. Что тогда?.. Что всё это значит? Означает ли это, что его раскрыли? И прячутся за шторами, дрожат, опасаясь, что придется ответ держать за иск? Или же Фирсов в самом деле бежал, причем, скорее всего, вместе с Селёдкой, и тогда они — соучастники преступления. Старый сиделец Петрик составил Марату блестящую обвинительную речь, чтобы притянуть истца к ответу. И вот ему некому зачитать ее. Сколько раз он произносил про себя классическую начальную фразу: «Было ли дано обвиняемому последнее, хотя бы отложенное, слово, если на суде по физическому состоянию здоровья он не мог его произнести». (Про слёзы и крики тут не уточнялось.) Впрочем, так начинались все обвинительные приговоры.
Марату очень хотелось грязно выругаться, похерив скаредную словоосторожность конюха-кержака, пытавшегося задобрить действительность, забить на наставления старого сидельца, старшего узника, инструктора Петрика, наплевать на все опытным путем добытые сведения о мире за стенами Учреждения. Марат держался из последних сил.
Он остановился возле автомата с газировкой, дожидаясь своей очереди. Какой-то мужчина в шляпе, точно сито пронизанной мельчайшими сквозными дырочками, бросил монетку в отверстие на уровне плеча, но воды не дождался, и теперь, точно боксер-неудачник, молотил кулаком по торсу металлического врага, добиваясь, чтобы стакан наполнился. Конечно, Марат, как и все люди, пил газводу при наличии монет. Но он не стал бы ради этого подвергать себя риску, стуча по автомату или отнимая деньги. Даже сейчас. Внезапно кто-то тронул его сзади за плечо. Марат резко обернулся: это был Стерх, одетый в черную щегольскую рубашку — концы воротника висели, точно уши давешнего пуделя, — и в темные брюки-клеш. Он направлялся, по его словам, на поминки Адика (на похороны не успел в связи с последними событиями — пришлось выступить в качестве понятого вместе с теткой). На недоумение Марата художник отвечал, что рембригада, пришедшая поутру натягивать новый экран на раму, обнаружила под лесами, за прежним не-демонтированным экраном, пропавшего контролера. Раиса свернула себе шею, упав с большой высоты, — тело уже остыло. То есть она, пожилая женщина, полезла на леса, когда ей сына вот-вот хоронить, — на каблуках полезла и рухнула оттуда. Или ее столкнули. Третье убийство, представляешь? Нет, они тут как хотят, а он завтра же поедет за билетом — пора валить на Север с этого весёленького курорта!
— За билетом или за билетами? — уточнил Марат, помня, что Жека прилюдно несколько раз утверждала, что едет с художником на БАМ.
— За билетом, за билетами — какая разница! — проворчал Стерхов. — Только бы подальше отсюда! Хотя ведь и уехать не дадут — до выяснения всех обстоятельств. А то сочтут, пожалуй, за побег. Да, еще: на лесах нашли школьный ранец — в нём, говорят, Адик валюту закапывал пять лет назад, которая потом пропала. Вот этим-то портфелем и заманили Раису на леса: мать-то помнила, как выглядит дерматиновый ранец сыночка, — потянулась за большими деньгами. Только портфель пустой оказался — мы с моей теткой зафиксировали и протокол подписали. А была ли там валюта, бабушка надвое сказала.
Марат предполагал, что дело об исчезновении контролера пшиком не закончится, но всё равно новое убийство его потрясло. Он решил, что, как бы то ни было, Краба выносить за круг подозреваемых никак нельзя, и если он летит сейчас над облаками — во Владивосток, к примеру, — то вчера-то, согласно показаниям матроса, он был здесь, отрабатывал последний день, в обеденный перерыв вполне мог отлучиться в кинотеатр, пришвартовавшись на своем безымянном суденышке к здешнему причалу, бегом на фуникулер — и вот он на Бытхе, а после тем же путем — обратно, никто и не заметил, и вообще, кто его знает, какой там график работы на катере. Марат сжал зубы, подумал-подумал — и решил отправиться на поминки Владилена Зотова, только попросил художника оставить на время ботинки в его каморке. Когда проходили мимо кассы, Марат заметил, что за окошком сегодня другая кассирша — видать, сменщица Жеки.
Двор перед двухэтажным домом неузнаваемо изменился, превратившись в столовую или большой зал под сенью экзотических деревьев и дикоросов: жильцы вынесли столы из квартир и, составив их в ряд, покрыли белыми траурными простынями, сервировали сборной посудой; наверное, и готовили кушанья совместно на чьей-нибудь кухне — бабы-Шуриной, например. И теперь, возвратившись с кладбища, сидели в узорчатой тени. Впрочем, довольно много было свободных мест, в основном на солнечных промежутках, — может, не все званые пришли. Завидев Стерха и Марата, Жека, сидевшая с краю длинной, покрытой домотканым полосатым половиком лавки, позвала их, указав на места рядом. Напротив сидела зарёванная Эля.
