Марату какой-то смысл забрезжил только на юге. В Юрге он не понимал вовсе, к чему было подавать на него иск. Ведь иск — не писк! Изощреннее прочих доброхоты, подающие иск под предлогом, что ответчику же будет лучше на полном гособеспечении в случае его удовлетворения — словно бывали случаи неудовлетворенного иска. Хотя на самом деле Учреждение раздражало Марата не больше, чем палка в колесах, вредный механизм, забор, который надо перемахнуть, но на который бесполезно лаять. Корень зла был в иске, в заявлении. Без него само по себе Учреждение дел не заводило и не возбуждало, кроме исключительных случаев. Марат с Петриком, сидя внутри Учреждения, не знали, куда энергию девать. И только в побеге (в уходе!) они выкладывались, уставая, как гончие, и не затевали ссор на пустом месте. Возмездие начинается не с экзекуции, а с доследования сфабрикованного дела, учил старший инструктор. Шах, а потом мат. Шах и швах. Для отвода глаз надзирателей они организовали шахматный кружок, но никаких шахматных матчей на потеху сокамерникам не устраивали, запускали друг в друга фигурами (хотя втайне от администрации выучились играть, и неплохо). Точно так же, как в драмкружке постигали азы лицедейства, наружно не интересуясь литературной основой спектаклей, которую опять-таки осторожно принимали к сведению. Неизвестно ведь, что пригодится в дороге (в служебной командировке, как учил инструктор), какие навыки и умения. Так, Марат узнал, что степенный конюх, работающий в Учреждении — с которым по наводке Петрика он решил вступить в контакт, приняв его слова как руководство к действию, — никогда не матерился и даже не чертыхался, в сердцах он говорил: «Шут с ним», «Ну его к шутам!», «Вражина!», чёрта, чтобы не будить его, чалдон именовал иносказательно: «враг», «шут», «шутик». Вначале Марата это забавляло: сидельцы, да и надзиратели матюгались так, что уши вяли и дух вытягивало, но потом решил взять на вооружение, ведь ничем нельзя пренебрегать: и если уж вольнонаемный персонал, хотя бы в лице одного только старовера, так осторожничает, чего уж говорить о заключенных, особенно в бегах, когда чаша весов могла склониться на противоположную сторону от любого впопыхах сказанного слова. И даже старший узник, которому Марат открыл свое наблюдение, посмеявшись вначале, подумал и согласился с младшим. Так Марат заговорил эвфемизмами, как и сам инструктор, облачив некоторые понятия в одежды несвойственных им звуков, надев на лексические конструкции личины чуждых вроде бы смыслов. Впрочем, влияние на новый способ изъясняться оказал не только конюх-кержак, но также отсидка в карцере после одного из побегов — планы побегов у Марата вызревали быстрей, чем успевали отрасти обритые в наказание волосы, — когда он нашел на полу забытый или специально подложенный надзирателями «Юридический справочник» (вот, мол, что тебя ожидает в будущем: переезд в места не столь отдаленные, так что готовься к бессрочной каторге, сиделец-нарушитель!), который Марат, страдавший со времен «шкафа» клаустрофобией, вынужденно прочитал от корки до корки, а потом еще раз, и еще, и еще: в тот раз его посадили в карцер надолго, а ему претило натыкаться взглядом на тесные стены, которые его подавляли. Петрик говаривал: «Глаз отдам с лица, но подкузьмлю истца»; он убеждал, что кара должна быть неотвратимой. И сейчас всё Марату казалось, что старший инструктор секретно отправился вслед за ним, и он, незаметно для себя, выискивал в расслабленной толпе курортников хмурое лицо с узкими проталинами глаз, подтянутую фигуру, облаченную в форму Учреждения. Всё ему мерещилось, что тут работает кто-то из их резидентуры.
Марат считал, что настоящим знакомством бывает только деловое. Поэтому с морем хорошо знакомы моряки и рыбаки, а не праздношатающиеся отдыхающие, которых немало было и в порту. Обойдя мелководный причал с рядами катеров и комет на подводных крыльях, под углом к которому возвышалось длинное здание Морского вокзала, сейчас почти скрытое пришвартовавшимся в глубоководном причале ослепительно-белым многопалубным теплоходом «Адмирал Нахимов» (только шпиль морвокзала с пятиконечной звездой пронзал синеву небес между двумя красными трубами корабля), Марат очень скоро обнаружил суденышко с антрацитовыми бортами: отсутствие названия оказалось отличительной приметой катера (которому, к счастью, пока что не вернули имя). На корме мерно качавшейся посудины, соединенной с береговыми кнехтами пеньковым канатом, свесив босые ноги в закатанных до колен штанах, сидел матрос, курил папироску и лениво поплевывал в зеленую, с золотыми солнечными разводами, похожую на парчовую ткань праздничного платья Директрисы волну. Марат попросил позвать Захара Трофимовича Фирсова, который, по его сведениям, командует этим безымянным судном и которому он задолжал довольно крупную сумму денег и хотел бы теперь немедленно отдать долг, так как в ближайшем будущем собирается покинуть этот гостеприимный город.
