Но тут автобус, с третьей попытки, из последних сил взревев мотором и пустив из выхлопных труб клубы вонючего голубоватого дыма, вскарабкался на горбатую гору, поперек которой с двух сторон от дороги стояли пятиэтажные панельные дома и даже откуда-то сбоку из зарослей тянулась к облаку кирпичная высотка, — и пассажиры покинули салон водителя-холостяка.
Возле кинотеатра, на террасе, под афишами скопились зрители. Там что-то происходило, но Марат решил с этих пор игнорировать все события, которые тесно жались одно к другому, словно пассажиры в автобусе, или сельди в банке, пока не выяснит главное: то, за чем он сюда, собственно, прибыл. И, может быть, начать в конце концов действовать! А то ишь, Гамлет недоверченный!
Дверь шестьдесят первой квартиры, которая была открыта всякий раз, когда он к ней приближался, теперь оказалась заперта, Марат нажал на звонок и не отпускал, а когда ему не открыли, принялся стучать. Потом, не жалея подошв дареных вьетнамок, бить ногами, потом пару раз ударил ботинками «прощай молодость». Ничего. Он вышел наружу: окна квартиры были закрыты — это в такую-то жару, — и даже плюшевые шторы задернуты. Подумав, он вернулся — ведь пройдоха-женщина и Краб, а также матрос, могли быть в сговоре. Никто никуда не уезжал и не собирался бежать (девятое августа — суббота, выходной день! Капитан, конечно, отдыхает, поручив катер подчиненному), а эти двое закрылись на ключ и ждут, что он будет делать дальше: попробует проникнуть в квартиру через оставленную открытой форточку — с него станется! — или фомку применит, чтобы открыть замок, а может, обычный гвоздь. Марат с пренебрежением вспоминал детские шалости, когда младшие узники толкали спичку в личинку замка, чтобы дверь не открылась и чтобы никто не смог войти в помещение, где приглашенные преподаватели старались дать им кое-какое образование.
Марат остановился перед дверью и приложил ухо, прислушиваясь к происходящему внутри: тишина… только капает вода из плохо закрученного на кухне крана. Или это ему кажется?
Внезапно отворилась дверь напротив, и соседка с собачкой под мышкой вышла на площадку, повернула ключ величиной с лезвие его ножа, сунула в карман халата и спросила, что за шум и почему он стучит в запертую дверь — ведь в квартире явно никого нет.
— Мне назначена встреча, — отвечал Марат. — Очень важная встреча. Именно на это время. Поэтому я и стучу. Возможно, Фирсов Захар Трофимович — мы же о нём говорим? — спит. Некоторые ложатся спать за полночь и поздно встают, но, если долго звонить, в конце концов проснутся, встанут и откроют.
— Времени-то — скоро обед. Ни один полуночник не будет столько дрыхнуть. Хозяина нет дома. Вечером он говорил, что собирается уезжать. Видимо, так и сделал.
— А где хозяйка?
— Да нет тут никакой хозяйки.
— Но я же вчера разговаривал с ней. Такая приятная женщина — худощавая, короткая стрижка, волосы завиты, с левой стороны родинка на щеке, — она и назначила мне встречу. Дело в том, что я задолжал Захару Трофимовичу и собираюсь вернуть долг, это очень важно.
— Я всё понимаю, но вы же видите: дверь заперта. Сосед уехал, а никаких хозяек тут никогда не было и нет. Во всяком случае, мне об этом ничего не известно. — Женщина поджала губы. — Он и отдыхающих не держал. Если и навещали его подруги, то редко, и разве что на вечер, не дольше. Не было тут никаких хозяек, — заключила еще раз соседка, а пудель, до тех пор только скаливший мелкие острые зубки (в горле перекатывалось сдерживаемое рычание), принялся желчно облаивать Марата.
— В таком случае Захар Трофимович вам, как ближайшей соседке, наверняка оставил свой новый адрес. Если он надолго уехал. Или не надолго? Ведь именно вам он сообщил, что уезжает. Куда он собирался ехать? Не на Дальний ли Восток? Может быть, к Охотскому морю? Куда? — перекрикивая злобный лай собачонки, забрасывал соседку вопросами, которые не давали ему покоя, совсем уже раскрывшийся Марат.
— Об этом мне ничего не известно. И адреса он не оставил. И на какое время едет, не знаю я! — открикивалась соседка, которая уже спускалась по цементным ступенькам, собираясь выйти из подъезда. Марату пришлось следовать за ней. Шавка через плечо хозяйки продолжала его облаивать; особенно пуделька расстраивали ботинки, которые он держал в руках вместо того, чтобы надеть на ноги, — может быть, пес принимал их за соплеменников, пару черных пуделей, которые издевательски молчат, поджав хвосты-шнурки.
— Но всё же: куда Фирсов направился? Не мог же он бросить квартиру на произвол судьбы. Наверное, поручил кому-то делать коммунальные платежи? С кем из жильцов он дружил? — в отчаянии допытывался Марат.
— А вот этого не знаю. Ничего я не знаю, молодой человек, мне не докладывались! И ни с кем он не дружил. Мы с Фиделькой пойдем делать моцион, да и мацони надо заодно купить — прощайте.
Сопроводив соседку с пуделем, которого она не ставила на землю — видимо, опасаясь, что тот набросится на владельца провокационных ботинок, — Марат в конце концов свернул в сторону кинотеатра.
