На юг Марат также ехал поездом: сел в Юрге, а проезд до города-курорта (вместо Новосибирска!), то есть 4730 км, что только по официальному тарифу стоит 30 рублей 30 копеек, выиграл в американку, искусно втянув проводника в игру на исполнение желания. Поскольку проводник-хохол считал, что проиграл дорогу без питания (и это было, конечно, справедливо), Марат почти ничего не ел в пути. По его просьбе проводник скупо выделял горькие огурцы, ведро которых опрометчиво схватил по дешевке на одном полустанке, и изредка забрасывал на третью полку лепестки черствого хлеба. По треугольной форме тонких ломтиков Марат догадался, что для чалдона хохол бесплатно брал в вагоне-ресторане хлеб, оставленный на столах клиентами. Но даже за эту жалкую снедь он назначал грабительские цены, а все доводы здравого смысла отклонял хладнокровной репликой «дорого — не бери». Он либо не верил, что денег у пассажира в обрез, либо твердо решил выучить его по одежке протягивать ножки и впредь не кататься на юга без достаточных средств. В результате они торговались, как два старых сквалыги, и всё-таки каждый кусок хлеба обходился Марату по цене буханки, а за один огурец он платил, как за килограмм. Накопленный перед побегом запас из двух рублей за четверо суток весь растаял. С пассажирами Марат общался осторожно. У курящих в тамбуре мужчин можно было попросить сигарету, но не вареную картофелину — вместе с сочувствием это привлекло бы ненужный интерес, за которым могла разразиться катастрофа выяснения личности. Глухой ночью, глотая теплый воздух кавказских предгорий, под гул и грохот колес, плещущий в вагон из низко опущенного окна, Марат поднял крышку ящика для мусора, развернул один из бумажных свертков и внимательно осмотрел его содержимое: огрызок яблока, голова рыбы, плохо обглоданное куриное крыло с прилипшей к нему яичной скорлупой, кусочки белой булки или батона — всё еще довольно свежее… Марат постоял над объедками, понюхал их и захлопнул крышку. Хорош мститель! Разве голод мог сравниться с теми лишениями, которые он уже перенес и которые еще ему предстояли?
Даже сейчас, при этом унизительном воспоминании, Марат брезгливо поморщился. За время пути он и проводник так озлобились и опостылели друг другу, как только могут два чужака, вынужденные долго ютиться в тесном помещении без возможности разбежаться в разные стороны или наброситься друг на друга. И всё же проводник обошелся с ним по-людски, пряча его от ревизоров в своем купе и чудом избежав разоблачения. На обратном пути никакие ревизоры Марату были не страшны — он ехал совершенно официально, по билету, с личным охранником.
Забравшись на вторую полку и подмяв под щеку подушку, Марат с удобством устроился у опущенного на четверть окна, откуда дул в лицо сильный, сухой полынный ветер русских степей, смешанный с запахом разогретых на солнце шпал и угольной паровозной топки. Запах дальней дороги. Биография Марата — это география побегов. Обычно он убегал, когда отрастали волосы, поэтому после бритья волос надзиратели на некоторое время теряли бдительность, чем он и воспользовался на этот раз.
Пресная жизнь, мирное небо, центральное отопление, гарантированные стол и кров — душно. Тринадцать лет — последний возраст малонаказуемости, при четырнадцатилетием сроке — усиленный режим изоляции от общества, в том числе и у примерных активистов, и в этом смысле Марат смеялся над их лояльностью. Он очень многое поставил на нынешнюю поездку к южному морю. Но, по сути, командировка, как выражался старый сиделец Петрик, оказалась безрезультатной: хотя и безопасной, но страшной и неудобной, как ночлег в трансформаторной будке (был у Марата и такой опыт). Краб с Селёдкой уплыли (проникновение на теплоход «Адмирал Нахимов» — дело будущего). Глухому грозит лет двадцать пять, если не вышка; это если предположить, исходя из сроков (родился Марат в первый день августа, если метрики не врут, а зачем бы им врать?), что истец — Герман Лунегов, а нянечка ошиблась, или та особа, что отправляла открытки с видами города-курорта, нарочно вводила всех в заблуждение или же сама заблуждалась (Марат, подумав, решил, что любительница эпистолярного жанра — одна из особо ревнивых дам Краба). Что касается одиозного проигрыша, из-за которого заварилась каша на катере и дальше, как в сказке «Горшочек, вари!», растеклась по всей Бытхе, то Марату, в сущности, всё равно, деньги какой доверчивой дамы червей в очередной раз проиграл Захар Фирсов. Возможно также, что ему как-то раз повезло: он много выиграл у какого-нибудь трефового барыги, а в другой игре, с Черкесом, всё спустил. Еще Марата занимала такая улика, как бутылка из-под гавайского рома, исчезнувшая из жилища Краба, но с ней, он решил, всё понятно: любой мог войти в незапертую квартиру, главное — знать, что по такому-то адресу имеется подходящая бутылка, из которой фарцовщику, помешанному на фирме, непременно захочется отхлебнуть.
