Мщение, как постоянно твердил старший узник Петрик, должно быть адресным. Для этого надо выяснить, кто пошел в отказ, установить пол истца; а в данном случае Глухой, возможно, не только не выдвигал иска, но даже не знал о его существовании. И если Селёдка — истица, а Краб — не истец, то кто, в таком случае, прислал ему фирменный нож-складень с многозначительной гравировкой «Другу народа — от друга морей»? Тот, кому было по душе имя друга народа?! Возможно, Герман и впрямь долго скитался по морям, когда Селёдка его бросила, и Охотское море, которое охотится на людей, как он выразился, стало причиной его глухоты? Тогда всё сходится, и… Глухой — податель иска? Или нет, не так: скорее пройдоха Селёдка ввела Краба в заблуждение, в результате чего он выдвинул ложный иск против чужого ответчика; нож прислал он, но эта казавшаяся Марату неоспоримой улика ничего, по сути, не означает. Пустышка. Так следует понимать? А именем друга народа нарекла его истица, поскольку слышала от Германа о его якобинских пристрастиях (и значит, Марату категорически противопоказано принимать ванну, как сказал бы старший узник Петрик). И тогда главная и единственная улика: это сам Марат, его имя. Ну а фамилией его наградило Учреждение (да-да, он всем ему обязан!) — именно поэтому она ему претит. Так же, как последняя буква алфавита. Яканье, которое так распространено на юге, — от «я», как от печки, начинает плясать мысль всякого южанина. Точно на ежедневной поверке:
— Родин!
— Я.
Однажды он задал старому сидельцу Петрику провокационный вопрос: «Если человек человеку истец, не случится ли так, что и мы с тобой в будущем тоже станем для кого-то истцами?» Петрик, ни секунды не раздумывая, ответил, что, например, такой как Марат — универвун-деркинд, прошедший не только школу, но и университет борьбы с Учреждением, — никогда не станет готовить новый контингент для Системы. Но Марата не удовлетворил ответ старшего узника — во-первых, он напрягся, ожидая подвоха, когда инструктор для какой-то цели сделал ему дамский комплимент, потом в сердце засела заноза: такой, каким он знает себя сейчас, конечно, не станет истцом, но ручаться ни за что нельзя — вдруг с течением времени он переменится, другой станет его цель и всё то, что кажется важным сегодня, обесценится.
Марат рассеянно принялся листать дареную книжицу — и вдруг нащупал, что в одном месте страницы слиплись, причем ему показалось, что это не типографский брак: он никак не мог их рассоединить. Марат достал нож, выщелкнул лезвие и, поддев за края, разделил склеившиеся страницы. Оказалось, что внутри тайник: он обнаружил между страницами брошюры лист папиросной бумаги чуть меньшего, чем книжка, формата, исписанный с двух сторон бисерным почерком. Это был листок из дневника с разрозненными записями.
«Море советует мне устроить шторм под занавес биографии.
* * *Лора как будто проглотила иголку от патефона — год за годом одно и то же. Честный олеандровый бражник умирает здесь. Эле с отцом будет лучше.
* * *По примеру амазонок ампутировала бы обе своих непомерно больших сиськи. Фу, вымя!
* * *Она сказала: «Месячные нужно подмешать в вино» — какая гадость! Разве это не садизм? Я ответила: «И всё-таки без внешних данных не обойтись». Но подумала, глядя на нее, совсем другое: «Бабочку надо сажать на булавку, пока у нее не обтрепались крылышки». Она никудышная мать. Она стоит на пороге старения. Это тело, полное самодовольства и эгоизма, такое безжалостное в своей правоте! Зрелые формы под платьем нарочно детского покроя.
* * *
