— Вы глядите, она меня поздравляет! — изумленно проговорила баба Шура, как бы не веря своим ушам и отшатываясь от квартирантки, чтобы еще раз хорошенько ее рассмотреть. — С чем?! С тем, что девку осрамили навеки?! Что всю жизнь, чего бы она в жизни ни добилась и кем бы ни стала, ее будут вспоминать по одному этому
— Разве он ее фотографировал? — нахмурясь, проговорила Лора. — Я не видела.
Но ее недоумение только подлило масла в огонь. Баба Шура так и взвилась:
— Ты рядом стояла — не видела, а другие за километр разглядели! Чужие люди! Чужие люди, которые Владьку знают — а кто на Бытхе не знает его фокусов! — и те мигом смикитили, что он эти карточки западным немцам продаст, глазом не моргнет! А не купят — так подарит, чтобы поглумиться, чтобы
Марат смотрел на старуху во все глаза, озадаченный масштабом нарисованной ею картины последствий вчерашнего эксцесса. Она между тем продолжала.
— Чужие люди, — воскликнула она, словно смакуя ту особенную боль, которую причиняло ей это слово, — и те хотели девку заслонить, спрятать, да далеко стояли! А как же это, они мне говорят: твоя подруга, твоя квартирантка рядом стояла — пальцем не шевельнула, не толкнула шаромыгу под руку, не выцарапала ему глаза, не засветила пленку? Вот она, благодарность вам с внучкой за то, что сами в сарай перешли, а эту гадюку в дом пустили! Так-то чужие люди говорят, а мне и крыть нечем!
— «Гадюка», положим, деньги платит, — дрожащим голосом сказала Лора, растерянно оглядываясь по сторонам, видимо, ища угол, где могла бы, укрывшись от лишних глаз, одеться и привести себя в порядок. Но в крохотном помещении такого укрытия не было, а за ширмы мешали пройти Марат с Элей. Тут еще баба Шура ухватила ее за руку.
— Де-е-еньги?! — протянула она, метнув взгляд на Элю, словно присутствие ребенка до сих пор сдерживало ее, но теперь, раз сама мать коснулась этой темы, она тоже решила отбросить всякую дипломатию. — Денюжки твой муж платит, который на северах трудится, чтобы ты на югах каждое лето могла хвостом вертеть. А дочку с собой берешь для ее здоровья или для отвода глаз — чтоб у него там подозрений не возникало. Ведь он не догадывается, что с ней мои внучки водятся, пока мамаша тут отсыпается после бурных ночей. Ты подумай-ка: что будет, найдешь ли ты хоть где-нибудь угол, не говоря уже о бесплатной няньке, если я сию секунду шваркну в твои бесстыжие глаза деньги и выставлю тебя за порог?
— Эльвира, не слушай клевету этой женщины! — сказала Лора сдавленным голосом. Вдруг лицо ее невольно жалко скривилось, она бросилась на подушку и зарыдала.
— Ага, — профырчала баба Шура, — чужая-то голая правда по пляжу побежала, а своя глаза защипала!
И торжествующая старушка, расправившись с одной оппоненткой, метнулась на улицу. Марат, щурясь от света позднего утра, выскочил за ней. Эля утешала мать.
На дворе по бетонной отмостке вдоль стены дома, то закладывая за спину руки, то поднимая их перед собой и взглядывая на крошечные дамские часики, шагала взад и вперед стройная, несмотря на полноту, женщина. Еще раньше изнутри дома Марат заметил в окне полуподвала напряженные икры ее ног в туфлях-лодочках на низкой шпильке и край темной юбки-миди. Теперь он увидел и снежно-белую однотонную блузку с глубоким вырезом, и массивную голову, оттянутую назад тяжелым узлом затейливо собранных на затылке белокурых волос. И осанка, и выразительные линии породистого лица говорили о том, что некогда эта пожилая женщина была замечательно красива. Хотя в физиономии Адика ее губы, нос и брови казались смазанными и какими-то оплывшими, Марат наметанным глазом угадал в ней его мать. На это же указывала и ярость, с которой Жекина бабка подскочила к ней, протянула замшевую куртку и потребовала фотопленку. Но эта женщина была явно не Лора. Она только еще глубже за спину убрала руки и презрительно пожала плечами.
— Ваша внучка носила новую вещь, пока из нее не выросла, — проговорила она тягучим, переливчатым голосом. — А теперь вы хотите ее сдать. Ловко! Только комиссионный магазин располагается у Пролетарского подъема напротив Поцелуевского гастронома. А я не беру подержанные вещи.
