— Райка, не кобенься, — угрожающе сказала баба Шура. — Твой Коля тебе из этого замшевые перчатки смастерит, чтоб не холодно было зимой корешки билетов отрывать. Да еще, пожалуй, на сумочку с портомонетом останется. Всё будет как раз в тон твоей дубленке, из которой ты пока еще не выросла, — не удержавшись, съязвила старуха.
— У меня есть и сумочка, и перчатки. И не самодельные, и не одни, — насмешливо возразила дама.
— Тогда просто так отдай пленку! — вспылила старуха, швыряя замшу на землю, но, впрочем, рассчитав так, чтобы дорогая вещь не угодила в лужу от прошедшего ночью дождя. Ее противница боком, отведя колени в одну сторону, как это делают женщины в тугих юбках, присела и двумя пальцами подняла куртку.
— Вещица, конечно, поношенная, но не поддельная, и действительно фирменная и модная. Хотя размер не ходовой, сбыть ее выгоднее на толкучем рынке у вертодрома. Да, лучше несите туда, не в комиссионку, — говорила она, расправляя куртку и протягивая ее старушке, а когда та не взяла, небрежно разжала пальцы и уронила на прежнее место. Яда бы у нее хватило на двух баб Шур. И, соглашаясь с этим, старуха совершенно отбросила тон язвительной полусерьезности, с которого всё равно сбивалась.
— Раиса, если ты не враг своему ребенку, не вынуждай меня на крайние меры, — строго и вместе с тем доверительно, как читают детям нотации, заговорила она. — Ты ведь знаешь, что за только что освободившимися из заключения надзор строг. Стоит мне заявить в милицию — и твоему сыночку не избежать крупных неприятностей за совершённое в общественном месте особо дерзкое и циничное хулиганство. Но я тоже мать, у меня есть сердце. Неси скорее из дома эту треклятую пленку. Мы ее вместе засветим — и делу конец.
— Да вот же она, — сказала Раиса, разжимая ладонь, в которой тяжелой улиткой чернела кассета, из ее плотно сомкнутых бархатных губ был выпущен кончик фотопленки. Но прежде, чем баба Шура успела что-то сообразить, женщина вновь крепко сжала кулак. — Да, я знаю, что только что освободившиеся из мест лишения свободы ходят как по лезвию ножа. Доброхоты только и ждут, что человек оступится, чтобы сделать из него рецидивиста. Умышленно или нет, его подстрекают на опасные шаги — например, девушка, пять лет назад принимавшая от него дорогие подарки и делавшая ему авансы, теперь едва его замечает. Это, мягко говоря, некрасиво. И заслуживает презрения. С юридической точки зрения сюрприз, преподнесенный судимым Владиленом Зотовым своей соседке Евгении Лунеговой, не имеет оправдания. Но по-человечески и по-женски я его понимаю. Вслух я его кляну за неосторожность, но мысленно ему аплодирую. И как мать, я сделаю всё возможное, чтобы оградить его от ваших кляуз в милицию. Но именно поэтому я не уничтожу эту пленку, а буду хранить ее как зеницу ока, как мое единственное оружие возмездия! — Раиса перевела дух, но то, что она заявила дальше, шокировало даже видавшего виды Марата, хотя всё вежливее звучал ее голос, и бабу Шуру она назвала даже по имени-отчеству: — Вы верно подметили, Александра Тихоновна, что у меня и дубленка, и итальянские сапоги, и еще много чего есть. И всё это я готова продать, чтобы ваша внучка в костюме Евы фигурировала не только на страницах буржуазной прессы, но и глядела со всех досок объявлений в нашем городе, чтобы она в виде какой-нибудь дамы или десятки присутствовала в каждой колоде непристойных карт, которые продают в поездах глухонемые прохвосты. А в одно прекрасное утро ее огромный фотопортрет появится на афише кинотеатра, где она работает… Если вы или ваша внучка только посмеете капнуть в милицию, я гарантирую вам грандиозный скандал!
При последних словах баба Шура попыталась выхватить пленку, но Раиса подняла ее над головой.
— Караул! — крикнула нарочито плаксивым голосом низкорослая старушка, подпрыгивая и всплескивая руками. — Вот она, интеллигенция! Работница очага культуры, мать спекулянта, всё, говорит, продам за границу. Ты свидетель! — И внезапно она схватилась за Марата, как за якорь спасения. Но так очевидно беспомощен был этот жест отчаяния, что Марат даже не попытался высвободить руку, хотя она больно впилась в нее худыми старческими пальцами, как испуганная птица кривыми когтями. То она называла его мазуриком, то тянула в свидетели, фактически возвращая по сию сторону закона, в число заслуживающих доверия граждан. Но он не был ни тем, ни другим. Раиса — и это было для Марата гораздо удобнее, — напротив, недооценивала его и не считалась с его присутствием. Продолжая держать кассету над головой и поигрывая ею в высоко занесенной, как для удара, руке, она уже уходила напряженной подрагивающей походкой от обескураженной старушки по каким-то ведущим со двора каменным ступеням. Марат заметил, что в этом дворе и этом доме из-за обилия зелени и сложного рельефа люди как-то быстро вдруг выныривали откуда-то и так же внезапно исчезали.
