— А дальше было всё веселее и веселее, — неприязненно сказала Эля. — Матери надоело угадывать, что Адик имеет в виду и в чём ее вина. Она вспылила. Мало того, что из-за его вчерашних фокусов на пляже баба Шура чуть было не выставила их на улицу, так он еще предъявляет какие-то туманные претензии. А почему матери не выставить ему счет за те нервные клетки, которые она сегодня утром убила по его милости? Когда мамка так говорила, причем сдержанно, ледяным тоном, а вовсе не кричала, показалась баба Шура — она возвращалась с работы. Эта в своем стиле: дала Адику прочухон — в соседних дворах слышно было. Он, конечно, отступил, а куда было деваться, если Шура и слова никому не давала вставить? Только Адик не смутился и ругань ее воспринял по-своему — вроде она его на мысль натолкнула. «Кажется, понятно, кто тут еще людей подслушивает вместо того, чтобы спать по ночам!» — я эти слова, хотя он себе под нос их сказал, расслышала, потому что он мимо моих качелей подальше от Шуриной брани со двора уходил. Только ушел он, как оказалось, недалеко. И все упреки из-за Жеки в одно ухо впустил, а в другое выпустил, потому что сел в беседке за домом и стал поджидать вторую внучку, чтобы ей нервы трепать. Это я поняла по тому, как он подходил к самой стене дома, садился на корточки — точь-в-точь как наши салехардские урки — и смотрел в полуподвальное окно, как кот. Хоть он меня видеть не мог, я его в щелку из-за ширм заметила из той части комнаты, которую мы занимали, — всё равно неприятно от его взгляда, мурашки по спине бегают. Тоня пропадала неизвестно где, иначе бы я ее, конечно, предупредила, что у дома засада. Адик терпеливый. Долго ждал: то заглянет в окно, то опять отойдет. С другой стороны, чего ему скучать? Открытая бутылка с собой; он ее и не прятал, держал за горлышко двумя пальцами и небрежно покачивал — вот так.
— При чём здесь бутылка? — спросил Марат, недовольный лишними подробностями, субъективными Элиными ощущениями и оценками виденного. Он нетерпеливо ждал, когда она продерется сквозь них к главному, но ребенок не понимал или не разделял его нетерпения.
— Ты сам просил по порядку! — обиженно сказала Эля. — А бутылка для храбрости, наверно.
— Спиртное пьют не только для храбрости, — возразил Марат, вспомнив свой сегодняшний конфуз в чужой квартире, на что девочка проницательно заметила:
— Конечно, если сам пил, — виднее, для чего. Но, во всяком случае, перед разговором с девушкой, у которой порок сердца, горячительное совершенно недопустимо. Я убедилась в этом своими глазами, своими ушами, потому что он остановил ее недалеко от окна. Если опустить голову низко и смотреть вверх, прижавшись щекой вплотную к подоконнику, их было видно во весь рост. А в открытую форточку я слышала всё, что говорилось. Он позволял себе очень жестокие слова. В том смысле, что, если ты больная, не лезь в полнокровную жизнь полноценных людей, не подслушивай и не передавай их разговоры заинтересованным лицам для плетения интриг. А если уж решила поучаствовать, то тогда уже делай это по полной программе, бери от жизни всё: гуляй с парнями, пей вино. При этом Адик и сам прикладывался к бутылке, и протягивал Тоне, чтобы она тоже хлебнула из горлышка. Она, конечно, отстранялась и пыталась его обойти, но тем настойчивее он заступал ей дорогу, тыкал бутылкой чуть не в лицо и даже предлагал докурить сигарету.
— В чём же конкретно он ее обвинял? — сказал Марат, теряя терпение (он вежливо спросил у пожилого прохожего с золотыми часами на ошпаренном морковным загаром руке, который час, время поджимало). — Теперь, разгоряченный винными парами, он стал менее сдержан и проговорился, что это за намек на щекотливое дельце?
— Разумеется! — воскликнула Эля. — Хотя и это были опять-таки намеки на намек. Адик сказал, что скоро в кинотеатре будет фильм «Долг чести платежом красен», однако сеанс этот закрытый, в афишах его нет. И вслух об этом сообщалось лишь однажды, минувшей ночью в полкомнате Лоры, а Тоня, вместо того чтобы спать в своей половине спокойным сном больного человека, для которого опасны волнения, подслушивала из-за ширм, утром же распространила эту новость среди местных кинолюбителей. А как иначе объяснить факт, что некие заинтересованные лица уже шлют Адику записки? И ладно, если бы просили лишний билетик, а то ведь требуют отменить сеанс! И тут вот я точно уловила одно, хотя смысл целого для меня до сих пор остается темен: причина того, что Адик так зверствует, — подброшенная мной записка от тебя. Как ты думаешь: почему я, наблюдая всё это, не хотела спрятаться от страха в сундук, а вертелась как на иголках?
