Углы и очертания домов, выплывавшие навстречу Марату из ночного полумрака, казались не совсем такими, как днем. Желтые цвета окон и наружное освещение не столько помогали отыскивать взглядом знакомые ориентиры, сколько искажали их. Таблички с номерами на стенах домов прятались в тени или за ветками деревьев, которые выступали отовсюду и заслоняли дорогу, как в лесу. В результате знакомый, пройденный уже дважды маршрут от кинотеатра до пятиэтажки отнял заметно больше времени, чем рассчитывал Марат. Искомое окно по-прежнему оставалось темным и нежилым. Возможно, Краба после нечеловеческого напряжения последних часов сразу по приходе сморил сон. Марат бесшумно прокрался на заросший газон под окно. Узкая вертикальная створка была распахнута, как в ту секунду, когда он перешагивал с подоконника кухни на козырек подъезда. Возможно, на шатком журнальном столике до сих пор лежала морская фуражка со спрятанными в ней открытками. Как легко было скользнуть внутрь распахнутого в ночную теплынь подъезда, бледно, но отчетливо освещенного тусклой лампочкой, преодолеть полмарша лестницы, толкнуть неизменно открытую дверь и тихо забрать улики! Марат нервно грыз ноготь безымянного пальца, пока внезапный, острый приступ самопрезрения не заставил его отскочить от стены дома и темного, зовущего и пугающего окна. В твердолобой настойчивости, с которой он толкался в эту квартиру, проходил ее насквозь и, ничего не уяснив, вновь возвращался, Марат представил себя глупым шершнем-девятериком, бьющимся о стекло, в то время как на его сумбурные угрозы с противоположной стороны невидимой, непреодолимой преграды из самой глубины темного помещения направлен спокойный внимательный взгляд, терпеливо ждущий, когда же он в своих метаниях наобум ринется в отверстый рядом проход и угодит в ловушку замкнутого пространства, где его можно будет теснить, не рискуя подвергнуться удару ядовитого жала. До чего просто! В эту минуту истец буквально мог сидеть на полу тесной кухни, прислонившись к стене, положив локти на поднятые колени, и, войди Марат в помещение, негромко сказать ему в спину: «Присаживайся рядом, и давай потолкуем по-свойски». А иначе с каким подтекстом Краб — ведь он очень даже мог оказаться Фирсовым! — после окончания сеанса вновь обратился к нему: «Так ты надумал, чего тебе надо?» — «Я забыл на катере ботинки». Но такой ответ, позволивший Марату вывернуться в ярко освещенном зале среди сотен глаз и ушей, был бы при всей его формальной честности совершенно неуместен и неубедителен в темном уединении чужой квартиры. И Краб сказал бы ему совсем не то, что недавно в зале — «приходи, потолкуем», — а сразу бы приступил к сути, тем более что в такой ситуации Марату ничего не оставалось, как только опуститься рядом у стены в той же неформальной расслабленной позе. Всякое иное поведение, резкие телодвижения, официальный тон выглядели бы просто гнусным кривлянием в темной тиши домашней атмосферы. И тогда Краб с полным основанием мог бы сказать Марату: «Пока что ты спишь на ходу в самые ответственные моменты твоего пребывания в этом городе и страдаешь элементарной рассеянностью, забывая свои вещи то на катере, как ты сам признался, то в фуражке на подоконнике чужой квартиры, как это мы сейчас вместе с тобой видим. Готов ли ты сейчас к выдвижению встречного иска? Вот в чём вопрос, а также в том, могу ли я занять положение ответчика и сосредоточиться на твоем иске, в то время как у меня над душой висят злополучные «три звездочки». И сегодня нам с тобой отчаянными обоюдными усилиями — кстати, спасибо за твою выручившую меня перед сеансом находчивость — удалось всего лишь на сутки отсрочить погашение долга. И как поступить дальше с этим проигранным местом, совершенно неясно».
Конечно, Марат найдет, что возразить, и скажет примерно следующее:
«Однако этому проигрышу вторые сутки от роду, и он щенок по сравнению с моим иском. Я только готовил и обосновывал его последние пять лет как минимум, а спровоцировал ты его еще гораздо раньше. И поэтому он имеет неоспоримое право первоочередности перед «тремя звездочками», в эту петлю ты сунул голову без всякой моей вины».