— Вот копна! — воскликнула баба Шура, выскакивая из беседки. — Я думала, она с нами села живого вспоминать, а она тут очередь заняла, чтобы на покойника первой полюбоваться! Ах ты, копна! Не привезут его сегодня домой, потому что вначале он должен пройти в морге вскрытие, на основании чего дадут официальное заключение о причине смерти. Это тебе я, медик, говорю. Такой порядок. А мне уже пора в кинозал — уборку делать. Потому что билеты на завтра продаются, и никто сеансы не отменял. Смерть не смерть, а курорт не остановишь — всё должно крутиться своим чередом и порядком: хоть жизнь, хоть кино. Я вот техничка — полы мою. А кто билетер — тот корешки билетов отрывай. Не модничай, не молодись, не стыдись мужа-инвалида, даже если вышла замуж за его льготы! Сама выбрала такую долю. Тогда и детей раньше себя не схоронишь!
Сколько всё-таки жизни и желчи играло в этой старушке!
Судя по тому, как крепко он отдохнул, как сладко ныло тело, играя расправляющимися после пробуждения мышцами, и как, с другой стороны, душно дышалось на чердаке от раскалившего кровлю солнца, Марат проспал долго. Возможно, сутки, потому что, когда он осторожно выглянул с чердака в люк на железную лесенку, спускающуюся в площадку второго этажа, обнаружил, что путь, которым он ночью поднимался на чердак, теперь перекрыт обтянутой красным крепом крышкой гроба. Пока Марат спал, ее уже изготовили и, чтобы она не мешала проходу, приставили к чердачной лестнице, слегка накренив на ее ступени. Чтобы поставить ногу на первую, пришлось бы сначала оттолкнуть от нее верхний край крышки и наделать шума: она неминуемо обрушилась бы вниз. Пока что Марат предпочел не делать резких движений и успокаиваться мыслью, что его присутствие не обнаружено: так загородить лестницу крышкой могли только люди, ни секунды не сомневающиеся в том, что чердак пуст. Ночью он представлял собой отличное убежище — прохладное, удобное, полностью изолированное от окружающих. Но день беспощадно высвечивал его недостатки. Растресканный шифер над нестругаными стропилами, к которым лепились осиные гнёзда. Низкие углы, хотя под ними и так приходилось сгибаться в три погибели, оказались загромождены предметами доживающего здесь свой век домашнего скарба. Среди тюков вышедших из моды платьев, коробок полуизношенной непарной обуви, покоробленных чемоданов с не-защелкивающимися замками и совершенно непредсказуемым содержимым особняком стояла деревянная прялка.
Как мягко ни ступал Марат, от его движений и дыхания в воздухе поднималась и першила в горле лежащая на всём пыль. Кроме того, из потолочного деревянного перекрытия торчали гвозди — теперь он их видел, но то, что в ночной темноте не проколол ногу ржавым острием, для которого резиновая подошва вьетнамок никакая не защита, можно было считать удачей. Самое скверное — что чердак днем, поскольку его нельзя было покинуть незамеченным, захлопывался, как ловушка, до позднего вечера, а теперь, когда лестницу загромождала гробовая крышка, — и вовсе на неопределенное время. В зависимости от того, сколько Марат спал, Адика могли хоронить сегодня, завтра, а то и послезавтра. После мнимых припадков, превратившихся со временем в подобие настоящих, на Марата накатывал неудержимый сон — он преспокойно мог проспать сутки и даже двое (надзиратели в Учреждении объясняли это лунатизмом), притом лег он фактически под утро — значит, вполне вероятно, что опять, как на катере, бесконтрольно дрых, а поезд событий проследовал так далеко вперед, что попробуй теперь угадай, на какой он станции.
