Между тем язык и дёсны Марата облепила тягучая слюна. Страшно хотелось пить. Но приходилось выжидать. Слуховое окно — вот всё, что ему оставалось. Он мог бы в спокойной обстановке с высокой точки озирать панораму моря, но чердак не оправдал и этого ожидания. Южное окно оказалось наглухо застеклено, рама не открывалась — видимо, для защиты от налетающих с моря косых дождей, — и вид с горы на его полуденную чашу сквозь мутное стекло в решете деревянных поперечин был таким, как если бы Марат смотрел из-за забора Учреждения. Сидеть у восточного окна — кругло выпиленного в досках широкого отверстия без всякой рамы — и то было веселей, хотя оно выходило во двор и наблюдение из него не открывало ничего принципиально нового, кроме взгляда сверху на крыши сараев, если их не закрывала листва. Оказывается, и на их плоских кровлях ночевали люди. Марат увидел смятую пустую постель — матрас, подушку, простыни и брошенную корешком вверх раскрытую книгу. Между этим ложем и черным толем крыши, чтобы бельё не пачкалось смолой, была простелена мешковина. Очевидно, перед дождем постель сворачивали и убирали внутрь сарая, что напоминало освобождение от матрасов полок плацкартных вагонов перед сменой пассажиров. Будь Марат помоложе, полегче и понеопытнее, он попытался бы прыгнуть из чердачного окна и ухватиться за ветку близ стоящего клена в расчете, что под его весом она прогнется на этаж вниз и позволит ему мягко спрыгнуть в разобранную постель, после чего он легко спустится с сарая на землю. Однако, не считая того, что такой открытый маневр легко мог быть замечен случайными свидетелями со двора или из окон квартир, он заключал в себе еще и позу, ту самозабвенную удаль и прыть, которые до некоторых пор Марата притягивали, а с некоторых пор отвращали. Применение Маратом в борьбе с Учреждением эффектных трюков вроде подкопов стен и перепиливаний решеток оборвалось в один момент вместе с веревкой, которую он привязал к верхушке дерева в тюремном дворе, чтобы, раскачиваясь маятником, перемахнуть за периметр территории. Для того чтобы не оставлять улику и развязать веревку, дернув ее из-за ограды, второй, свободный конец он крепил сложным узлом по схеме, которая, может быть, оказалась вычерчена неверно, потому что еще до верхней точки маятника Марат почувствовал, что летит не вверх, а вперед и вниз. Ему пришлось отчаянно толкнуться об ограду, чтобы всё-таки перебросить за нее тело, но, падая вниз, уже на волю, Марат повредил ногу. Сделав несколько шагов, он понял, что идти не сможет. Пришлось отступить обратно с полотна выщербленной дороги в высокий чертополох и пыльные лопухи под забором: периметр Учреждения никто не окашивал, периодически, в связи с месячниками по благоустройству или общегородскими субботниками, в администрации велись редкие вялые разговоры о борьбе с сорняками, о необходимости бросить на нее заключенных, но дальше разговоров дело не шло, упираясь и в недостаток серпов и кос, и в опасения, что такой инвентарь даже в неумелых и слабых руках может стать грозным оружием. Благодаря этому Марат, прислонившись спиной к забору и уложив перед собой ногу — малейшее движение причиняло боль, — провел незамеченным остаток ночи и первую половину дня. Он еще не знал, что сломал ногу, что она неправильно срастется и хромота навсегда станет его особой приметой, но в то же время сделает его сильнее, изощрив ум. Утром сквозь густую листву бурьяна он наблюдал, как его искали: снаряженные в погоню люди мчались мимо ограды, не подозревая, как близко раз за разом проходят мимо цели поиска. Марат отчетливо видел машины и потных людей в мундирах. Они же невидящими глазами видели только лопухи, колючие соцветия репейника и не заходили в эти придорожные заросли, не сомневаясь, что беглец давно покинул территории, прилегающие к Учреждению. Из этой странной недосягаемости на расстоянии вытянутой руки Марат сделал выводы на будущее. Впрочем, ждать следующей ночи в таком беспомощном состоянии было бессмысленно. К вечеру Марат выбрался на обочину и воспользовался услугами постороннего человека, чтобы дохромать до ворот Учреждения и терпеливо пройти всю комедию явки с повинной. Посторонний был обыкновенным мешковатым тихоней, и Марат зловещими намеками, посулами и всяческими увещеваниями убедил его сказать, что тот ведет его с самого берега Томи. Хотя побег не удался, незачем было дарить администрации секрет такого простого и изящного убежища сразу за оградой. Более того, следователи могли обыскать заросли и по спрятанной в их гуще веревке разгадать трюк с маятником. Поскольку по каждому чрезвычайному факту полагалось принимать меры на основании сделанных из него оргвыводов, Директриса могла распорядиться удалить верхнюю часть кроны, а то и вовсе спилить росшую во дворе старую иргу, чтобы впредь никто не привязывал веревок к ее верхней ветви. Тем же самым администрация, что называется, подставила бы Марата под контингент: заключенные тоже обрушили бы на Марата свой гнев, зная, что по его вине пострадало дерево во дворе — его привыкли видеть из окон палат, на прогулках или возвращаясь с работы. Не так много вещей скрашивало серые будни громадных сроков, чтобы безропотно смириться с тем, что от ирги останется пень. Наконец, администрация не упустила бы случай едко высмеять Марата перед всеми за то, что такой изощренный побег привел к столь жалкому результату: да, Марат вырвался за ограду Учреждения, но сразу, как только пересек его границу, сам же себя наказал и обрек на полную беспомощность, валяясь с переломанной ногой под забором, и только возвращение в Учреждение могло его спасти. Куда уж нагляднее и поучительнее!
