— Но помните, товарищ Матвеев: о заговоре мы знаем еще не все, он может быть гораздо шире, чем мы с вами думаем. И глубже. Смотрите, не спугните их преждевременно.
— Понимаю.
— Держитесь спокойно… и правдоподобно, — говорит Дзержинский.
— Я, Феликс Эдмундович, вахлачка такого изображаю. Жадного такого.
— Но не чересчур.
— Будьте покойны, Феликс Эдмундович.
— Ну хорошо, до свиданья.
Дзержинский отпирает дверь, выпускает Матвеева, возвращается к столу, звонит, перелистывает настольный календарь.
Входит секретарь.
— Попросите ко мне начальников отделов. Всех.
Дзержинский открывает листок календаря: «30 августа. Пятница».
Он делает на листке пометку.
Вечер. Никитский бульвар.
По бульвару сплошным потоком тянется солдатня.
Гармонь. Песня.
В сторонке группа людей в штатском.
В центре группы человек, одетый под мастерового.
Рядом с ним Константинов.
— Третий батальон пошел, — говорит Константинов.
— Кто впереди? — спрашивает «мастеровой».
Мимо проходит, демонстративно нюхая цветок, лощеный приказчик, в канотье, с галстуком-бабочкой.
— Командир батальона подполковник Аристов, — говорит Константинов.
Идут, гуляя парами, четверками, солдаты. У всех шинели нараспашку, у всех бантики на правой стороне груди, все идут в одну сторону.
— Лучший батальон, — говорит Константинов. — Сплошь офицерский состав. Смотрите, как идут.
Проходит солдатня.
— Пошел второй полк, — говорит Константинов. — Командир полка полковник Сахаров. Командир первого батальона капитан Граббе.
Мимо группы проходят под руку путейский инженер с каким-то потрепанным коммерсантом в котелке. У обоих в руках по цветку. Оба одновременно их подчеркнуто нюхают.
За ними вновь идет солдатня.
К группе подходит человек в кожаной тужурке:
— Чего смотрите, граждане, а? Я извиняюсь.
Все молчат. Константинов отвернулся и, сделав вид, что прикуривает, тихо говорит «мастеровому»:
— Похож на чекиста…
— Происшествие какое-нибудь? А? — не унимается человек в кожанке.
— Чего пристал? — грубо отвечает ему Константинов. — Иди своей дорогой.
— Извиняюсь.
Человек отходит.
— Нет, кажется, ничего… — глядя ему вслед, говорит «мастеровой». — На когда назначен сбор?
— Тридцатого, в пять.
Тридцатое августа.
Прихожая в квартире Ленина. В ряд стоит несколько разных кресел. Около кресел — заведующая хозяйством Совнаркома.
Входит Ленин, останавливается.
— Это что такое?
— Для вашего кабинета, Владимир Ильич, выберите, пожалуйста.
Ильич стоит, наклонив голову набок, сунув руки в карманы брюк. Перед ним кресло с резными деревянными львами.
— Гм… Этакими дикими зверями мы, пожалуй, отпугнем всех рабочих и крестьян, которые приходят в Совнарком, — улыбаясь, говорит он. — Скажите: а можно раздобыть обыкновенный человеческий стул на четырех ножках, со спинкой?.. Можно? Ну вот и поставьте его мне…
Ленин входит в кухню.
У плиты возится Евдокия Ивановна.
— Евдокия Ивановна, не приходил ко мне тот товарищ, которого я жду? С Урала?
— Нет, Владимир Ильич, не приходил.
Сидящий в углу человек поднимается, услыхав имя «Владимир Ильич».
Это крестьянин в лаптях, в посконной рубахе, в солдатской шинели без хлястика.
Ленин замечает его.
— Вы, товарищ, ко мне?
— К вашей милости, товарищ Ленин, — смиренно и почтительно говорит крестьянин.
— Земляк мой… — ворчит Евдокия Ивановна, косясь на крестьянина. — Двадцать лет не видались. Пристал: покажи ему Ленина, и все.
— Земляк? — Ильич подходит к крестьянину. — Значит, тамбовский? Садитесь, товарищ. Как там дела в ваших местах?
— Да что же дела, товарищ Ленин… Вот пришел к вам… Правду у вас искать. Мужицкую.
— Мужицкую? А разве есть такая отдельная мужицкая правда?
— Выходит, что есть.
— Мужицкая отдельно, и рабочая отдельно? Это очень интересно.
— А как же, товарищ Ленин? Мужик за Советской властью пошел? Пошел. Сказала Советская власть: «Кончай войну», мужик — штык в землю. Верно?
— Ну дальше!..
— Сказала Советская власть: «Отбирай барскую землю», — мужик отобрал. Правда?
— Нуте-с…
— Собрал мужик с барской земли хлеб… и что же получилось? Пришли рабочие отряды, и хлебушко — фью!.. Вот оно и выходит: рабочая правда отдельно, а мужицкая отдельно.
Ленин внимательным, быстрым взглядом оценивает «земляка».
— А сколько у вас отобрали хлеба?
— Да я не про себя…
— Нет, у вас лично сколько было хлеба? — настойчиво повторяет Ленин.
— Сколько было, столько и сплыло. Не обо мне речь, — глядя в сторону, уклончиво отвечает крестьянин.
— Так вы, значит, не от себя? Вас послал кто-нибудь?
— Мандатов не имеем, а кой-какой народишко за мной стоит.
— Ага, понятно… А все-таки вы не все сказали, что думали. Верно?
«Земляк» молча косится на Евдокию Ивановну.
— Евдокия Ивановна, — говорит Ленин. — Можно вас попросить выйти на минутку?
— У меня молоко на плите, Владимир Ильич, — недовольно ворчит Евдокия Ивановна.
— Ничего, я послежу…
Ленин провожает Евдокию Ивановну до двери, прикрывает за ней дверь и вновь оборачивается к «земляку».
Евдокия Ивановна, выйдя в коридор, подзывает Бобылева и встревоженно указывает ему на дверь кухни.
«Земляк» несколько секунд молча смотрит на Ленина и, вдруг переменив тон, говорит:
