— Ну что ж, ладно… — Он встает, подходит к столу, берет кусок хлеба. — Хлебушко кушаете… А кто его сеял? Мужик. Кто потом-кровью полил? Мужик! Кто жал, кто молотил, кто на горбу таскал? Опять же — мужик!..
— Мужика нет, — спокойно перебивает Ленин. — И вы это очень хорошо знаете. Есть бедняк. Есть середняк. Есть кулак.
При слове кулак Ленин как бы случайно указывает пальцем в сторону «земляка».
— Верно?
«Земляк» на мгновение смутился.
— Нет, неверно! Есть мужик справный, хозяин… И есть лодырь.
— Лодырь — это бедняк?
— По-вашему — бедняк, а по-нашему — лодырь!
— По-вашему — хозяин, а по-нашему — кулак, мироед, который эксплуатирует деревню, старается подорвать Советскую власть рабочих и беднейших крестьян. И это у вас — у кулаков — не выйдет.
— Ну что же, гражданин Ленин… Россия — страна мужицкая. Мы и без города проживем. Ситца не дадите — в холстину оденемся. Сапог не дадите — в лаптях проходим!.. Но уж если мужик хлеба не посеет…
— Измором, значит, возьмете?
— Город сам подохнет! — с наглой угрозой отвечает «земляк», не замечая, что в дверях стоят подошедшие во время разговора Свердлов и Бобылев.
— Вы нарисовали страшную картину, — с нарочитой тревогой в голосе говорит Ленин. — Прямо волосы дыбом становятся!.. Значит, вы пришли как бы войну нам объявить?
— Вы — человек ученый. Вам виднее.
— Ну что ж! Запомните и передайте тем, кто вас послал хотя бы и без мандата: Советская власть — штука прочная. Рабочие и крестьяне создали ее не на год и не на десять лет! Назад пути не будет. Никому! Пока вы, кулаки, существуете, — хлеб вы будете отдавать. Пойдете войной — уничтожим. Вот вам и вся правда. Настоящая рабоче-крестьянская правда.
— Запомним… ваше превосходительство, — тихо и угрожающе говорит кулак. Он надевает котомку на плечи.
Ленин улыбается.
— Ну вот и договорились… Товарищ Бобылев, проводите.
Кулак испуганно поворачивается. Только сейчас он заметил, что в комнате есть еще люди. Он берет палку и шапку, низко, с притворным смирением кланяется Ленину.
— Прощеньица просим.
— Прощайте!
Бобылев идет вслед за кулаком.
Ленин быстро подходит к Свердлову.
— Слыхали? — с веселым возбуждением говорит он.
— Как он к вам попал?
— Кулак. Пришел поговорить по душам… прощупать… проведать, а не пойдет ли Советская власть на уступки? Это чрезвычайно любопытное явление.
— Он открыто грозил, — говорит Свердлов.
— Ну, разумеется. И обратите внимание — все лозунги эсеровские: «Бедняки — лодыри», «Россия — страна мужицкая»…
— «Деревня без города проживет», — вставляет Свердлов. — Знакомая фразочка!
— Да-да! И, наконец: «Все крестьянство — едино». Прямо Чернов какой-то переодетый!.. Яков Михайлович, вы что-нибудь понимаете в молоке? Как узнать, что оно кипит?
Свердлов подходит и заглядывает в кастрюлю.
— Не беспокойтесь. Я вас буду консультировать. Во мне пропадает великолепный повар. Еще рано.
— Мы слишком мягки, — говорит Ильич, — наша власть иногда больше похожа… на молоко, чем на железо. Диктатура — это большое слово. Мы сказали это слово… Яков Михайлович, пожалуйте сюда…
Оба внимательно смотрят на молоко.
— Нет, — говорит Свердлов, — еще не скоро.
— При этом кулаке просто случайно не было бомбы или револьвера… Они скоро стрелять в нас начнут… А пузырьки? Это ничего, что пузырьки?
— Не имеет никакого значения, — категорически говорит Свердлов, — поверьте моему опыту.
Оба отворачиваются от плиты. В то же мгновение раздается шипение, и за их спинами взвивается белое облако пара.
Молоко растеклось по плите, дымит, горит.
Свердлов хватает кастрюльку, бьет по плите тряпкой, суетится.
Ильич хохочет. Он смеется безудержно, вытирая набегающие на глаза слезы.
И вдруг смолкает.
На пороге кухни стоит бледный Дзержинский.
Ленин быстро подходит к нему.
— Я должен ехать в Петроград, — говорит Дзержинский.
— Что случилось?
— Убит Урицкий.
Дачный поселок.
Рутковский входит в калитку. Быстро поднимается на террасу и проходит в комнату.
В комнате — Новиков, Соколинский; в углу, сгорбившись, сидит рабочий Петров.
— Урицкий уничтожен, — говорит им Рутковский.
— Уже знаем, — отвечает Новиков.
Рутковский резко поворачивается к нему:
— «Знаем»… — передразнивает он. — А вам что помешало?
— Петров, дайте объяснения, — говорит рабочему Соколинский.
Петров молчит. Рутковский выразительно на него смотрит.
— Вы были на митинге?
— Ну был…
— Почему же вы не стреляли?
Петров молчит.
К нему подходит Новиков.
— Тебя спрашивают, Петров.
— Не мог… — тихо говорит он.
— Почему? — осторожно спрашивает Рутковский.
— Не мог… — тоскливо повторяет Петров. — Я его раньше никогда не видал. Вышел на трибуну… он небольшого роста… Старый такой пиджак… Стал говорить про рабочих… каждое слово — правда… Взять, к примеру, мою жизнь… Не мог я стрелять!.. — с душевной мукой выкрикивает он.
Рутковский мягко кладет ему руку на плечо.
— Голубчик, вам надо отдохнуть, поезжайте-ка вы, милый, домой, успокоитесь. Ну, поезжайте, поезжайте.
Он подводит Петрова к двери.
— Он за рабочих… — убеждает Петров.
— Понимаю… понимаю… — ласково отвечает Рутковский… — Всего хорошего, дружок… отдыхайте…
Петров уходит.
Рутковский резко поворачивается.
